Курская дуга
Шрифт:
— Легких танков мы не боимся, а что, если на наши позиции пойдут тяжелые T-VI — «тигры»? Они гореть будут дольше, только и всего!
Гвардейцы зашевелились, заулыбались.
— Мне наш генерал нравится, — шепнул Иван Селиверстов Дмитрию.
— Телушкин! — громко сказал Курбатов. — Ты бывалый воин, ну-ка расскажи, как учишь свой пулеметный расчет бороться с «тиграми».
— У меня, — заговорил сержант, — каждый солдат знает: если подошел «тигр» к окопу, лови момент! На близком расстоянии не страшны ни пушка, ни пулемет. Можно под гусеницу мину подбросить, как сегодня сделал Тихон Селиверстов, а то и связку гранат. Гранаты разрушают звенья гусениц и опорные катки, «тигр» вроде как с перебитыми лапами будет. Хоть и толста на нем шкура, да от бутылок с горючей жидкостью ему несдобровать.
— Ты постой, не спеши.
Телушкин передохнул и заговорил уже медленно:
— Я каждому пулеметчику говорю: твой окоп — твоя крепость. Постарайся эту крепость хорошенько оборудовать, скрыть от врага — и ты будешь неуязвим.
Дмитрий раскрыл блокнот.
— «Твой окоп — твоя крепость», — повторил он про себя. — Хорошо сказано, лучше и не придумаешь!
Слушая сержанта Телушкина, Курбатов одобрительно кивал:
— Так. Правильно…
— Экипаж «тигра» хорошо ослепить ручными дымовыми гранатами, а потом расправиться с ним! — закончил свою речь Телушкин.
Курбатов снова оперся на палку, прищурил глаз:
— Сегодня мы легко выиграли бой. А почему? Своим огнем прижали пехоту противника к земле, отрезали ее от танков. Враг рассчитывал на взаимную поддержку танков и автоматчиков, а мы не растерялись. Дружным огнем согнали с машин десантников и показали им, где раки зимуют.
— И покажем еще, — взлетел звонкий тенорок Телушкина.
Комкор сильней, двумя руками оперся на сучковатую палку.
— Так надо бороться и с тяжелыми танками T-VI — «тиграми», тогда они подожмут хвост. Будем, друзья, учиться воевать! Чуть просохнет земля, начнем мы «обкатку» бойцов нашими танками. Пусть на полигонах пройдут «тридцатьчетверки» над окопами, а мы с вами кое-чему поучимся.
— Нужное дело! — раздались голоса.
— А чего ж, мы всегда готовы…
Побеседовав с пулеметчиками, Курбатов занялся осмотром щелей, траншей и окопов. Дмитрий подошел к Тихону Селиверстову.
— Поздравляю с наградой!.. Мне снова придется писать о тебе в газете.
— Товарищ гвардии майор! — обрадовался Тихон. — Вот так встреча! А мы с братом недавно прочли статью «В освобожденном селе» и все думали, кто ж о нас написал.
— И про деда Авила.
— Вспомнили старика! Только прошу вас, говорите громче, а то я на левее ухо плохо слышу. Маленько оглох после взрыва.
— Давайте напишем о подорванном танке ему.
— Он все село на ноги поднимет, тот дед такой… активист!
Иван услышал в голосе брата какие-то новые нотки. Разговаривал и держался тот как-то особенно, независимо. «Ишь ты, какой! Словно тебя в живую воду окунули, — подумал Иван и не мог не порадоваться: сразу вышел Тихон на свою собственную дорогу, подтягивать его уже не придется. Теперь он будет во всем застрельщиком».
— Давайте присядем на камни, — предложил Дмитрий братьям. — Так ты, Тихон, герой у нас!
— Эх, товарищ гвардии майор, — усмехнулся Тихон, — так уж я и герой… А вы знаете, мне перед боем такого перцу дали, с песочком протерли…
— Расскажи, — и Дмитрий, чтоб не смущать Тихона, спрятал блокнот.
В полдень вместе с Курбатовым и его адъютантом Солонько возвращался на КП корпуса. По узкой глубокой траншее они осторожно поднялись на гребень высотки. Туман рассеялся, и теперь местность просматривалась на много километров.
В ближних и дальних оврагах блестело зеркало разлившейся речушки. В низинах на белой целине снега выступали обширные зеленовато-желтые пятна. Под сугробами уже сочились талые воды и возникали снежные трясины — зажоры. Дмитрий знал: их очень не любили в ночных поисках разведчики и всегда старались обойти стороной.
На севере, там, где притаился враг, Дмитрий видел небольшие деревни, железнодорожные пути, пять разбитых ветряных мельниц, а за ними, далеко на горизонте, — черные перелески.
— Ни дымка!
— Мы господствуем над окружающей местностью, Дмитрий Андреевич. Гряды высот в наших руках. Враг осторожен, он хорошо маскируется. — Комкор поправил папаху, стал спускаться вниз. Выйдя на дорогу, он обождал Дмитрия. И когда тот поравнялся с ним, весело подмигнул. — Какой денек, а?
— Солнечный.
— Да, солнечный, — повторил оживленно Курбатов. — Если хочешь знать, я очень доволен утренним боем. Замполит стрелковой роты подал хорошую мысль. Селиверстов должен провести в подразделениях беседу, рассказать пополненцам о том, как он подорвал танк. Я одобряю эту идею. Пусть наши новички знают: не святые горшки лепят! — Генерал приостановился, зашагал в ногу с Дмитрием. — По ночам, — усмехнулся Курбатов, — гитлеровцы кричат нам из своих окопов: «Рус, давай стукнемся». Мы стукнемся! — И взмахнув над головой палкой, он ловким ударом рассек гонимое ветром перекати-поле.
9
Весна 1943 года была бурной и дружной. Как ни завывала вьюга, как ни росли сугробы, в конце марта солнечные лучи заискрились в быстрых ручьях. Снег сошел с полей, и талая суровая вода заполнила низины. В апреле буйно разлились реки. Ледоход грозил сокрушить заново наведенные мосты. Там день и ночь дежурили саперы, гремели взрывы. Над гребнями деревянных быков взлетали фонтаны воды и глыбы голубого льда.
А на фронтовых дорогах шоферы в насквозь промокших ватниках, в забрызганных грязью комбинезонах то и дело залезали под машины, скрипели домкратами, подкладывали под колеса камни и хворост. Моторы выли, грузовики еле-еле продвигались вперед, и под ними вскипали черные лужи.
— Хоть дорога — трясина, так уж небо — зеркало! — говорили во время вынужденной стоянки чумазые шоферы.
Небо! Глубокое, ясное, оно с каждым днем наполнялось звоном жаворонков. Не видно было ни юнкерсов, ни мессершмиттов. Ночью под яркими звездами слышался шелест торопливых крыльев, раздавались крики птиц. Их перелетные стаи спешили на север.
Когда же поднялась озимь и деревья окутал золотисто-зеленый пушок молодой листвы, в небе показались мессершмитты. Тощие, длинные, как змеи, скользили они в прозрачном воздухе над лесистыми оврагами. Солдаты выскакивали из землянок.