Чтение онлайн

Ленька жадно опять затянулся дымом, приглушенно вздохнул и виновато взглянул на Андрея.

— А ветрище-то был ледяной, — хрипло продолжал он, — так и пронизывал насквозь. Когда выехали на берег, с отца ручьем льет. Ну, костер мы развели. Да где там! — отчаянно махнул рукой Ленька. — Разве обсохнешь? Ведь он по самую шею в воде был. Переодеться бы в сухое, а во что? Ничего с собой нет, и до ближней деревни километров двенадцать. Ну, поехали. Я впереди был. Нахлестываю лошадей, чтобы скорее до деревни добраться, а он не пускает, кричит: «Шагом, шагом, рыбок погубим». Так и тянулись еле-еле. Да еще раз десять останавливались, воздух в бочки накачивали. Знаешь, насосом автомобильным. Мальков-то, их в каждой бочке тыщи, воздуха для всех не хватает, вот и подкачивали. Я говорю: «Поедем скорее, не будем останавливаться», — а он: «Нельзя, рыбки маленькие, нежные, погибнуть могут». Погибнуть могут!.. — повторил Ленька и, не выдержав, громко всхлипнул.

Андрей с удивительной ясностью видел эту грязную, унылую дорогу, три одинокие повозки в безлюдном поле и мокрого отца, насосом качавшего воздух в бочки с мальками.

— Пока до деревни добрались, — подавив слезы, продолжал Ленька, — он совсем продрог. В одном доме остановились, у старика. Вредный такой, за все деньги подавай. А откуда у нас деньги — больше недели в дороге. Выпить бы отцу, прогреться, а на что купишь? Я все дома обегал, просил, чуть не плакал. Никто не дает, за все деньги либо вещи требуют. Забежал я в сарай, чтобы отец не видел, сбросил свои кальсоны теплые, вязаные, что ты прислал, и рубаху вязаную и променял на самогонку. Растерли мы с Ваньком отцу грудь и спину, остатки выпить дали и на печку уложили. Отогрелся он вроде. А утром, как выехали, смотрю, руки у него трясутся и пятна красные по всему лицу. Я опять твержу: «Поедем быстрее», — а он свое: «Рыбок беречь надо, слабенькие они, погибнут». И останавливались, почитай, через каждый час, все воздух в бочки накачивали… Вот и… Рыбок-то всех вон целехонькими привезли, а он…

Ленька судорожно икнул и, уткнувшись лицом в колени Андрея, отчаянно зарыдал.

Еще издали заметив Андрея Бочарова, Гвоздов надвинул на лоб выцветшую артиллерийскую фуражку, в знак глубоких переживаний склонил голову и, подойдя ближе, заговорил глухим, полным горести голосом:

— И кто бы мог подумать! Такой был крепкий, здоровый — и вдруг на тебе!

— Не надо, Алексей, не надо, — хмуро остановил его Бочаров и вяло пожал руку Гвоздова.

— И все эта поездка распроклятая! — с сочувствием и возмущением продолжал Гвоздов. — Говорил ему, отговаривал: «Ну что спешишь? Сольет вода, подсохнет, и поезжай». Он же, знаешь, какой был…

От нахлынувшей боли Бочаров с трудом удержался, чтобы не закричать на Гвоздова. Тот, видимо, понял это и торопливо, заглядывая Андрею в глаза, дружески спросил:

— Ну, а ты-то как? Как здоровье? Глаз ничего, не болит?

— Слезится иногда, а вообще вижу нормально.

— Ну и слава богу. У меня вот тоже рука. Так вроде нормальная. А чуть к перемене погоды — заноет, заноет, хоть топором руби. О-о! Настоящий «Беломор», — взял он папиросу из пачки Андрея. — А мы все на махре да на самосаде пробиваемся. Как на фронте? Скоро на запад двинемся?

— Видимо, скоро, — нехотя ответил Бочаров. — А твои дела как? Что в колхозе?

— Эх, Андрей, — безнадежно махнул рукой Гвоздов, — дела, прямо тебе скажу, никудышные…

— Что так?

— Известно что! Народ-то у нас, знаешь, какой: ни дисциплины тебе настоящей, ни сознательности глубокой. Каждый так и норовит увильнуть от работы. Вот и приходится день и ночь мотаться. Одного уговоришь, другого приструнишь, а третьего… — помахал Гвоздов туго сжатым кулаком. — Одним словом, Николаич, хоть завязывай глаза и убегай без оглядки. А тут еще сверху давят. Вот оно, видишь, само начальство мое непосредственное жалует, — пренебрежительно кивнул он головой на костылявшего по улице Сергея Слепнева. — И фамилия-то у него во всем соответственная. Прилепится к чему — хоть махай, хоть бейся, не отлипнет.

Опираясь на костыли, Слепнев шел неторопливо, пристально осматриваясь по сторонам и, видимо, кого-то отыскивая. Увидев Бочарова и Гвоздова, он заторопился, на выбоине дороги неловко поставил костыль, пошатнулся и чуть не упал.

— И в чем только душа держится, — укоризненно сказал Гвоздов, — все мечется, мечется, вроде ему больше всех надо.

Бочаров с интересом смотрел на Слепнева и, когда тот подошел, радостно поздоровался с ним, невольно чувствуя и сожаление и гордость к этому так покалеченному войной совсем молодому мужчине с неугомонной и кипучей душой, которую не сломили ни инвалидность, ни тяжелая болезнь. Андрей был рад, что Слепнев, как обычно бывает при встречах, не выразил соболезнования потере Бочаровых, не справился о здоровье и самочувствии, а просто пожал руку, улыбнулся зоркими глазами и тут же, сурово нахмурясь, обратился к Гвоздову:

— Алексей Миронович, что это у тебя с Дарьей Семиной?

— А что, жаловалась? — насторожился Гвоздов.

— Что же ей еще делать? Ты поставил ее в такое положение…

— Какое положение? Работать заставлял, да? Это, значит, положение, да?

— Ты не кипи, не кипи! Она всегда работала хорошо.

— А теперь не хочет. Да! Отлынивает. Да!

— Но, пойми ты, не может она по неделе дома не бывать. Муж погиб, свекор без вести пропал. Осталась одна-единственная с четырьмя малышами и беспомощной старухой.

— Не такая уж беспомощная старуха. Есть и похуже ее, а не хнычут.

— Горе сломило ее. Враз потерять и сына и мужа…

— Ну, ладно, ладно. Ты же как прицепишься, так житья все равно не будет. Пошлю другую женщину в лес, а Дарью твою оставлю тут.

— Вот и чудесно, — улыбнулся Слепнев. — И еще вот что…

— Опять жалоба? — вскрикнул Гвоздов.

— Нет. Вроде совета.

— Ну, ну! Умный совет всегда польза.

— Почему ты решил картошку сажать за осинником, а гречь посеять за огородами?

— Ну, так и знал! — беззлобно всплеснул руками Гвоздов, но в побуревшем лице его Бочаров заметил тревогу. — А говоришь, не жалоба! Старики накляузничали? Говори прямо: они, бородатые?

— Нет, не старики и все безбородые, — рассмеялся Слепнев. — Старики насчет парников беспокоятся.

— И про это наклепали! — со злостью воскликнул Гвоздов и повернулся к Бочарову. — Ну, ты скажи, можно так работать? Что ни сделаешь, что ни скажешь — все поперек идут. Ну на черта сдались мне эти самые парники?

— А где возьмешь рассаду капустную, помидорную? — спросил Слепнев.

— В городе куплю, на рынке.

— Втридорога, да и качества сомнительного. Вся беда, видно, в том, что боишься за это дело взяться.

— Я? Боюсь? Да я дома такую рассаду выращивал…

— А ты и в колхозе вырасти.

— И выращу! Будь здоров, и для посадки и для продажи выращу! — явно для успокоения уязвленного самолюбия с вызовом выкрикнул Гвоздов и, горячась, подступил к Слепневу. — Ну что еще, что? Выкладывай до конца, отбрешусь за все сразу. Только не тяни, не тяни. У меня дела стоят…

— Ты пока насчет гречихи скажи. Почему ты ее к огородам придвинул? Земелька там самая пригодная под картофель. А ты гречь туда.

— Ах, вот оно что-о! — насмешливо протянул Гвоздов и, сузив глаза, укоризненно продолжал: — Умный ты мужик, Сергей Сергеевич, коммунист, руководитель. А поддаешься каждой сплетне. Неужели ты думаешь, что эту самую гречку сею за огородами потому, что моя пасека рядом, чтобы пчелкам моим поближе мед таскать? Думаешь? Да? Спасибо за доверие. Премного благодарен, Сергей Сергеевич.