Чтение онлайн

– Добродетель, - сказал он, - есть совершение приятных дел.

Философ некоторое время повертел это утверждение на указательном пальце.

– А что же тогда порок?
– спросил он.

– Порочно пренебрегать совершением приятных дел.
– ответил Пан.

– Если это так, - заметил его собеседник, - то философия до сих пор была на неверном пути.

– Так и есть.
– сказал Пан.
– Философия - аморальное занятие, поскольку предлагает образец поведения, которому невозможно следовать, и который, если бы ему можно было следовать, приводил бы к великому греху бесплодия.

– Идея добродетели, - сказал Философ, начиная волноваться, вдохновляла благороднейшие умы мира.

– Она не вдохновляла их, - возразил Пан, - она гипнотизировала их, так что они начинали считать добродетель подавлением, а самопожертвование - - почетным деянием, а не самоубийством, каковым оно является.

– В самом деле, - сказал Философ, - очень интересно, и если это верно, то весь ход жизни придется весьма упростить.

– Жизнь уже очень проста; - сказал Пан, - родиться и умереть, а в промежутке есть и пить, танцевать и петь, жениться и завести детей.

– Но это же вовсе материализм!
– воскликнул Философ.

– Почему вы говорите "но"?
– спросил Пан.

– Это же откровенный, неприкрытый материализм!
– продолжал его гость.

– Это все, что вам угодно.
– отвечал Пан.

– Вы ничего не сможете доказать!
– вскричал Философ.

– То, что можно чувствовать, не нуждается в доказательствах.

– Вы уходите еще вот от чего, - сказал Философ.
– Вы уходите от ума. Я верю в первенство ума над материей. Мысль превыше эмоции. Дух превыше плоти.

– Конечно, вы в это верите.
– сказал Пан и потянулся за своей тростниковой свирелью.

Философ выбежал из пещеры и оттолкнул Кэйтилин.

– Пошла вон!
– яростно сказал он ей и бросился прочь.

Поднимаясь по неровной тропе, он услышал флейту Пана, зовущую, плачущую и радующуюся под небесами.

Глава XI

– Она не заслуживает того, чтобы ее спасли, - сказал Философ, - но я спасу ее. Именно, - подумал он через некоторое время, - она не хочет, чтобы ее спасали, и поэтому я спасу ее.

Философ шел по дороге, а красивое тело стояло у него перед глазами, простое и прекрасное, как древняя статуя. Философ сердито помотал головой, но видение не исчезало. Он попытался сосредоточить свой ум на глубокой философической максиме, но будоражащий образ Кэйтилин вторгся между ним и его мыслью, развеивая последнюю так, что, сформулировав свой афоризм, Философ спустя мгновение уже не смог вспомнить, о чем тот был. Такое состояние ума было столь необычно для Философа, что он поразился.

– Так, значит, ум настолько нестоек, - сказал он, - что какое-то тело, одушевленная геометрическая фигура, может напрочь сбить его с толку?

Эта мысль ужаснула его: он увидел, что цивилизация возводит свои храмы на вулкане...

– Пф-ф-ф, - сказал он, - и нет ее! Подо всем лежит хаос и багровая анархия, надо всем - всепоглощающее и непрестанное желание. Наши глаза указывают нам, о чем думать, а наша мудрость - не более, чем каталог чувственных позывов.

Философ остался бы в состоянии глубокой удрученности, если бы от этого потрясения в нем не закипела вдруг такая удивительная радость, какой он не помнил с детства. Годы свалились с плеч. С каждым шагом он сбрасывал по фунту серьезности и солидности. Даже кожа его стала мягкой, нежной, и он обнаружил вдруг, что ему нравится шагать такими широкими шагами, о каких прежде и не думалось. В сущности, мысль была тем единственным, что казалось ему неуместным, и дело было ничуть не в том, что он не мог думать ни о чем, а в том, что ему не хотелось. Вся важность, вся властность его ума словно бы растаяли, и деятельность, ранее исполнявшаяся этим органом, теперь была перенесена на его глаза. Изумленный, он увидел солнечный свет, омывающий горы и долы. Птица на плетне остановила его - клюв; голова; глаза; лапы; и крылья, разворачивавшиеся под углом к ветру. Впервые в своей жизни Философ по-настоящему увидел птицу; и через мгновение после того, как она улетела, он смог воспроизвести ее резкий, скрипучий крик. С каждым шагом по извивавшейся дороге окружавший его пейзаж менялся Философ смотрел и отмечал это почти в экстазе. Островерхая гора наступала на дорогу; затем дорога терялась на лугу по склону, скатывалась в долину, а затем легко и спокойно поднималась в гору опять. На одной стороне дороги деревья в небольшой купе раскланивались друг с другом самым дружеским образом. Напротив них одинокое дерево, разросшееся и ровное, довольствовалось собственным обществом. Куст разостлался по земле, словно готовый в следующий миг по волшебному слову вскочить и с гиканьем и хохотом погнаться за кроликами по лужайке. Повсюду широкими потоками разливался солнечный свет и били глубокие ключи теней; и одни не казались прекраснее других. Этот солнечный свет! О слава его, доброта и сила, как вольно и величественно светил он, без границ, без труда; Философ видел безмерную щедрость его и славил его так, словно сам был частицей этого величия. А разве не был? Разве солнечный свет не струился с его головы и кончиков пальцев? Истинно, благодать, что была в нем, стремилась вырваться, рвалась в работу за пределы вселенной. Мысль - о ничтожная! но движение, чувство! они существовали вправду. Ощущать, действовать, шагать вперед в восторге, распевая пеан торжествующей жизни!

Спустя некоторое время Философ проголодался и, сунув руку в суму, отломил кусок от одной из ковриг и огляделся вокруг в поисках места, где можно было бы спокойно съесть его. Возле дороги он нашел родник попросту маленькую, обложенную камнями ямку, полную воды. Над ней возвышался большой камень, а вокруг, почти полностью скрывая ее от взоров, росли густые кусты. Философ и не заметил бы родника, если бы не тоненький ручеек, шириной в две ладони, ковылявший от него через поле. У этого родника Философ присел и зачерпнул воду ладонями - вода оказалась приятной на вкус.

Он уже почти доел ковригу, когда слуха его достигли далекие шаги, и вскоре на тропе появилась женщина с кувшином в руке. То была крупная, симпатичная женщина, и шла она, как человек, у которого нет ни неприятностей, ни дурных предчувствий.

Увидев Философа, сидящего у родника, она на мгновение приостановилась, а затем пошла к нему с добродушной улыбкой.

– Доброе утро вам, сэр.
– сказала она.

– И вам доброе утро, мэм, - отвечал Философ.
– Садитесь рядом со мною и отведайте моей ковриги.

– В самом деле, почему бы и нет, - сказала женщина и присела рядом с ним.

Философ отломил от ковриги большой кусок, передал его женщине, и та попробовала его.

– Вкусно, - сказала она.
– Кто его испек?

– Моя жена, - ответил он.

– Вот как!
– сказала женщина, оглядев Философа.
– А знаете, вы совсем не похожи на женатого человека.

– Разве?
– удивился Философ.

– Ни капельки. Женатый мужчина выглядит улаженно и устроенно: он выглядит законченным, если вы меня понимаете; а холостой выглядит неустроенным и смешным, и его вечно тянет бродить и высматривать что-то. Женатого от холостого я отличу завсегда.

– Как это?
– спросил Философ.

– Очень просто, - ответила она, кивнув.
– Все дело в том, как они смотрят на женщину. Женатый смотрит на тебя спокойно, как будто все про тебя знает. Для него в женщине нет вовсе ничего непонятного; а холостой смотрит на тебя очень пристально, и отводит глаза, а потом смотрит снова, так что ты знаешь, что он думает о тебе и не знает, что это ты там думаешь о нем; поэтому они всегда такие загадочные, и поэтому они нравятся женщинам.

– Как, - переспросил Философ, пораженный, - неужели холостые больше нравятся женщинам, чем женатые?

– Ну конечно, больше!
– горячо ответила она.
– Женщина и смотреть не станет на ту сторону дороги, где стоит женатый мужчина, если на другой стороне будет стоять холостой.

– Это очень интересно.
– сказал Философ серьезно.

– А занятно то, - продолжила женщина, - что еще на дороге, как только я увидела вас, я сказала себе: "это холостяк". А как давно вы женаты?

– Не знаю, - сказал Философ.
– Может быть, лет десять.

– И сколько у вас детей, мистер?