Кузница №1
Шрифт:
Долго думал я над словами Белого и вспомнил, как он в бытность нашу в Московском Пролеткульте, разбирал стихотворение Казина «Каменщик». Вот оно слово в слово:
Бреду я домой, на Пресню, Сочится усталость в плечах, А фартук красную песню Потемкам поет о кирпичах. Поет он, как выше, выше Я с ношей красной лез, Казалось до самой крыши, До синей крыши небес. Глаза каруселью кружило, Туманился ветра клич, Утро тоже взносило, Взносило красный кирпич. Бреду я домой на Пресню, Сочится усталость в плечах, А фартук красную песню Потемкам поет о кирпичах.Как большой мастер, хорошо знающий свое дело, Белый разобрал это стихотворение и со стороны ритма, и со стороны музыкальной его инструментовки, нашел его первоклассным, и в заключение сказал, что общий смысл стихотворения, заключающийся скрытым образом в ритме и звуках, значит: Утро трудовой культуры.
Теперь, может быть, еще и преждевременно, но мне хочется крикнуть:
— Кризис слова миновал, слово ожило, наступило утро трудовой культуры. Оно тащит красный Казинский кирпич на небо.
Я вчитался, вдумался в произведения Казина, Герасимова, Александровского, Гастева, Родова, Праскунина и др. Они иногда ни слова и не говорят о работе, о труде, но в самом ритме их стиха веет сильная, здоровая трудовая стихия, то новое, о чем, мне кажется, знает, но что еще не решается назвать Андрей Белый.
Да, я теперь уверен, что приток свежих, неиспорченных рабочих сил вольет новое содержание в поэзию, а будет новое содержание, появятся и новые формы. Сейчас это еще только нащупывается, но времени впереди много, а сил еще больше — весь трудовой народ.
МОТИВЫ ТВОРЧЕСТВА МИХАИЛА ГЕРАСИМОВА
В своей книге «Завод Весенний» Михаил Герасимов выступает как поэт, который сумел соединить в своих произведениях все богатство техники отмирающей буржуазной культуры и пролетарское чувство коллективного труда. Не как робкий ученик, повторяющий слова своих учителей, не как новичок, озирающийся со страхом в мало знакомом ему мире искусства, а как сознающий свою силу властелин выступает Герасимов.
Мы все возьмем, мы все познаем, Пронижем глубину до дна. … Нет меры гордому дерзанью: — Мы — Вагнер, Винчи, Тициан. … Мы клали камни Парфенона И исполинских пирамид, Всех сфинксов, храмов, Пантеонов Звенящий высекли гранит.Уверенный в грядущей победе того коллектива, от имени которого он произносит это стальное «мы», сознающий, что все прекрасное и творческое в прошлых культурах есть также плод усилий того же коллектива, — Герасимов весь, целиком увлечен заводом, символом пролетарского труда, солидарности и борьбы. То гневнокарающий, то ужасающий своей грандиозностью, то нежно поющий одним рабочим понятные песни, то весенний и солнечный, но всегда родной и близкий, свой, рабочий, — завод Герасимова становится центром мира, средоточием творческой воли грядущего, свободного человечества.
В звуках завода Герасимов слышит «не вой, а птичьи голоса», для него в заводе «воздух пеньем напоен». Шумы и звоны завода Герасимов претворяет в живые образы, разнообразие ритмов он умеет собрать в единую величественную симфонию. «Сколько звона, сколько пений» подслушал Герасимов на заводе. Для него -
Звоны бронзы, медных сосен, Клекот меди и железа, Смелый свист в ветвях стропил, Крик в листах стального леса — «Песни жизни, песни сил».Не только многозвучен, но и многокрасочен завод Герасимова:
Завод гранитный и железный Жемчужной радугой расцвел.От раскаленно-белого до черного цвета сажи, всю гамму цветов весеннего дня вобрал в себя и излучает завод. Звуки у Герасимова спорят с красками, и краски отзываются на каждый звук пролетарского труда:
Белый пламень — спелый лен, — Снежный пар клубится пеной, … Гори, как стог горящий сена Светом горным озарен. Гроздья розовых кораллов Лепит застывая шлак, В чернокаменных кристаллах Огоньков дрожащий мак … Пепел серебристой пылью Всколосился и потух, Горн отряхивает с крыльев Искор златоалый пух. — и т. д. и т. д.Герасимов не только верно подмечает краски завода, но и любит играть световыми эффектами. Он сопоставляет «трубу с корою сажи черной» и просинь — «Блуз замасленных эмаль», а также сопровождает действие, звук живописующей его краской:
Вскипали огненные горны, Как чаши красного вина.Откуда же берется у Герасимова живое чувство завода, совмещающего в себе все звуки и краски природы, завода, в котором «веет от горна вервеной». Ответ один: от деревни, от природы, теперь оставленной, брошенной, почти забытой, но когда-то заполнявшей все существо будущего пролетария. Как далекий сон вспоминает пролетарий природу, от которой «на зов торжественных гудков пришел он веснами обвитый».
Я раздружился с ветром воли, Забыл безудержный размах И ширину родных раздолий И землю мягкую в цветах. Я променял на камень жесткий Шелка баюкающих трав, Я полюбил цветные блестки И шумы уличных забав. Захвачен в быстрые потоки, Я стал душе своей чужей, И стали мне — как сон далекий — Былые дни среди полей.Но этот «сон далекий» воскресает и становится живой действительностью в шумящем и искрящемся заводе, в котором «сквозь дымный переплет окна» волнует весна и голубые пространства, поле и река. Пролетарий и на заводе тоскует попрежнему по природе, — и «тянется душа весенняя к просторам солнечным».
От этого устремления к прошлому, не преодоленного еще чувством завода, Герасимов часто остается романтиком, и тогда он чувствует себя скованным:
Меня веригою железной Сковал Обуховский завод, А белой ночи свод беззвездной В таинственную даль зовет. … И к пристаням иных скитаний Душа бросает якоря.Иногда, правда редко, мы встречаем у Герасимова и туманно-мистический мотив:
Таинственное дуновенье По лепесткам души моей, Из пепла сонного забвенья Взошло, как солнце вдохновенья, Над сумраком родных полей.Это же чувство романтизма заставляет Герасимова стремиться куда-то прочь от земли вверх, в какие-то неведомые дали, к небу, к звездам… В поэме, отмечающей, повидимому, у Герасимова переходный период от деревни к заводу, от созерцательности к действованию, от индивидуализма к коллективу, это стремление куда-то ввысь особенно резко выражено:
Душа вскрылит в немом моленьи Под тихий пламень звездных слез. … А сердце перелетной птицей В лазурь полярную стремится. … Я птицей к солнцу устремлен … Она (душа) как ласточка взлетает В иной восторженный полет и т. д.