Чтение онлайн

Конечно, тот январь и этот июнь разделяли не пять месяцев, а девятнадцать лет. Его сестра и мать были вне себя от радости: его возвращение было чудом, на которое они уже перестали надеяться. Однако Тревис был в ярости из-за потерянного времени и донельзя расстроен тем, во что превратилось его тело. Чёрт побери, ему внезапно стало сорок! К этому времени он планировал стать вице-президентом корпорации и жить в доме за полмиллиона — или сколько там сейчас стоит приличный особняк. У него должна была быть жена модельной внешности, 2,1 ребёнка и красный «ягуар». Вместо этого он имел $347 на счету в «Скошиабанке» плюс, наверное, какие-то проценты, что наросли за это время, если только месячные платежи за обслуживание счёта не сожрали их целиком.

Он слышал разговоры Кайлы с мамой — забавно, насколько открыто они говорили, словно всё ещё не верили, что он может их слышать. Было решено, что когда его выпишут, он переедет в квартиру мамы — да, такова теперь его жизнь, жизнь типичного лузера, в сорок лет живущего в подвале родительского дома. Но как, чёрт возьми, он оказался в таком положении? Что за хрень с ним случилась?

Он отчётливо помнил все события нескольких последних дней — дней девятнадцать лет назад: 31-го декабря он ходил в Поло-Парк Синеплекс смотреть «Где моя тачка, чувак?»; потом подцепил в баре какую-то девицу; смотрел новый сериал под названием «CSI» и подумал ещё, что новинка быстро выдохнется: а сегодня услышал от Кайлы, что сериал продержался аж до 2017 года [65] . Но что превратило его в Рипа Ван Винкля? О, точно! Это было…

— Отличные новости. — Сестра вернулась в палату; он всё ещё вздрагивал, когда видел, как она теперь выглядит. — Я говорила с диетологом. Он собирается разработать план возвращения тебя к твёрдой пище. Не успеешь оглянуться, как снова будешь трескать начос и чизбургеры.

— Спасибо, — ответил он, не испытывая особого энтузиазма. Ему не хотелось есть; ему хотелось ходить — и бегать!

Вероятно, она прочла что-то такое на его лице, потому что тут же добавила:

— А завтра придёт физиотерапевт для оценки ситуации.

В этот момент вошла медсестра — симпатичная, азиатской внешности, на вид лет двадцати пяти. Тревис повернул голову к ней, пока она проверяла капельницу, и…

Это должно было быть очевидным. Это должно было быть ясно с первого взгляда. Он должен был ясно это видеть.

Но не мог.

Медсестра могла быть уязвимой, могла быть напугана, она могла быть идеальным орудием для его целей — каковы бы они ни были.

Но он не мог сказать, так ли это. Чувство, которое раньше у него было, способность, что была с ним всю его жизнь, восприятие, которым он так долго руководствовался в своих взаимодействиях с другими людьми, исчезло.

Медсестра заметила его взгляд и улыбнулась, но это не была заинтересованная улыбка, которые он привык получать от женщин; это была успокаивающая улыбка симпатии к пожилому человеку.

Медсестра ушла, и Тревис снова повернулся к Кайле. Раньше он и её читал с лёгкостью, но не сейчас. И всё же было какое-то чувство… чувство чего-то. Когда он смотрел на неё, он… он чувствовал… «боль» было, наверное, подходящим словом, чтобы описать, как он её видит, хотя оно не… оне не мог, но…

Он сощурился, ощутив, как при этом сморщилась кожа на лбу, которая за всё это время явно потеряла упругость. Это было странное ощущение, но не такое странное, не такое беспрецедентное, не настолько извращённое, как…

…как это… эта печаль, — вот оно! — эта невыразимая грусть не о себе, не о двух десятках потерянных лет, а о сестре, о том, как её не пощадило прошедшее время, о том, как она постарела…

И всё же, в отличие от него, она не теряла этих девятнадцати лет. Она прожила их, каждую их секунду, несомненно пережив десятки триумфов и десятки трагедий. Так почему он чувствует такую грусть, когда смотрит на неё? Почему он чувствует…

Почему он вообще что-то чувствует по отношению к ней?

Что за фигня с ним происходит?

— Ты в порядке, Трев? — спросила Кайла, садясь на стул рядом с кроватью.

— Думаю, да. — Он на секунду задумался. — Так что же, мама сказала, что ты теперь большая шишка в ракетной технике, а?

— В квантовой механике, — ответила он.

— Профессор?

Она покачала головой.

— Я не преподаю. Я исследователь.

В голове у него вдруг возник вопрос, который раньше он и не подумал бы задать.

— Ты счастлива?

— Насчёт работы? Конечно. Синхротрон — удивительное место, и платят неплохо.

— А помимо работы?

— Честно? Мой бывший — заноза в заднице.

— Бывший? Ты была замужем?

— И развелась.

Огромная глава её жизни, которую он полностью пропустил. И — Господи, он ведь даже не знает, какая у его сестры сейчас фамилия.

— Ты не взяла его фамилию?

— Нет. По-прежнему Гурон. Как мы, физики, говорим — инерция.

— И ты говоришь, тот парень был козлом?

— Как выяснилось. Единственное хорошее, что вышло из наших отношений — это Райан.

— Кто?

— Моя дочь. — Пауза. — Твоя племянница.

Невероятно.

— Тридцатого ей будет шесть, — сказала Кайла. — Я скоро её к тебе приведу.

— Спасибо.

— И, кстати, отвечая на твой вопрос: в целом жизнь была неплохая. На работе я добилась впечатляющего прорыва, и ты уже видел моего друга Джима; он очень добр ко мне и к Райан.

Он задумался об этом — и, что странно, о том, что он по этому поводу чувствует. Это было очень, очень странно, но он ответил словами, которые раньше произносил множество раз, но сейчас впервые делал это с полным осознанием их значения:

— Очень рад за тебя.

Когда ему было пятнадцать — семь субъективных и двадцать семь объективных лет назад — Тревис как-то распорол ладонь. Он вошёл в стеклянную дверь магазина, которая, как он думал, была открыта. Такие двери должны делаться из безопасного стекла, но эта была из обычного, и поэтому раскололась на гигантские куски. Когда он поднял руку, чтобы защитить лицо, один из громадных осколков упал с верхней части рамы и воткнулся в тыльную сторону ладони, распоров её до кости. Были разорваны сухожилия, рана открылась, и его увезли на «скорой».

Все операционные были заняты, так что его посадили в что-то вроде зубоврачебного кресла, руку положили на небольшую кювету, и пластический хирург, выдернутый с какого-то концерта, сел рядом на табурет и аккуратно сшил сухожилия, похожие на серую ленточную лапшу. Они воспользовались местным наркозом, и Тревис заворожено изучал на внутреннее устройство собственной руки.

Шрам, к удовольствию Тревиса, сильно поблек за прошедшие два десятка лет; несомненно, единственная его часть, которая улучшилась за эти годы. И всё же это было немного похоже: он осознал, что впервые в жизни задумывается о внутреннем устройстве своего разума. И так же, как и тогда, когда он видел сухожилия, кость, всю механическую инфраструктуру своего запястья — какое-то время это было интересно, и он был рад, что пережил это, но ему вовсе не хотелось повторять этот опыт, и уж совершенно точно он не хотел заниматься этим всё время.