Чтение онлайн

— Но люди, которым делают хирургическую операцию, помнят и как им давали наркоз, и как они после него пришли в себя.

— Верно. Но у вас также паралимбические повреждения. Я не удивлюсь, если окажется, что вербальной памяти требуется некоторое время, чтобы снова начать работать как следует. Подозреваю, что если мы перейдём к зондированию вашего вербального индекса, то обнаружим, что вы немедленно начали конфабулировать события, чтобы заполнить ваш тёмный период. Так же, как природа не терпит пустоты, разум хочет непрерывной цепи событий — даже если ему приходится их придумывать.

— Гммм. И… хммм.

— Да?

— Мне много лет снится один и тот же кошмар: чудовище, которое мне необходимо уничтожить, и я держу факел, но с застывшим, словно замороженным пламенем. Это наверняка та сломанная бейсбольная бита.

— А, то есть вы всё-таки частично закодировали то, что случилось в этот короткий промежуток.

— Надо же, как повезло, — тихо сказал я. И затем поднялся и направился к двери.

— Куда вы? — спросил Намбутири.

— Повидаться с Менно Уоркентином.

Когда я вышел из лифта, Менно ждал у входа в свою квартиру; Пакс сидела у его ног.

— Падаван, — сказал он, отступая в сторону, чтобы дать мне пройти.

Просторная гостиная с её серебристо-голубой мебелью не изменилась с тех пор, как я последний раз приходил сюда. Менно прошёл между двух тотемных столббов на кухню. Пакс послушно проследовала за ним; я видел, что собака идёт впереди на незнакомой территории, но она понимала, что в собстенном доме Менно не нуждается в поводыре.

— Кофе? — спросил он из кухни. — Чай?

— Ничего не надо, — ответил я.

Он снова появился в гостиной с красной кофейной кружкой.

Я уселся на диван.

— Ты знаешь Бхавеша Намбутири?

— Профессор психологии из Университета Виннипега? Встречались раз или два.

— Он помогал мне восстановить воспоминания из тёмного периода.

Долгая пауза; даже Пакс повернула голову к хозяину.

— Вот как, — сказал Менно. — И?

— Я знаю, что случилось с Домиником. И что я сделал с тобой.

— Так давно, — сказал Менно. — В другой жизни.

— Как так получилось, что не было никаких последствий? Полицейского расследования?

Менно сел напротив меня.

— Кто-то помог мне избавиться от тела.

— Кто?

— Я не знаю. Я её ни разу не видел. Потом я пытался её отследить, но не смог. Она взяла наличные и мои карточки — видимо, сильно на это потратилась. Однако больше я о ней не слышал.

— И никто не задавал вопросов о Доминике? О том, что с ним случилось?

— Он довольно много болтал о своём сотрудничестве с американским минобороны, так что я всем сказал, что он уехал в Вашингтон и получил там работу. Это звучало правдоподобно, и никто в моих словах не усомнился. И само минобороны было счастливо помочь мне замять дело — нацбезопасность и всё такое. Думаю, они до сих пор обналичивают его пенсионные чеки из университета. — Менно приподнял плечи. — Всё выглядело так, будто он и не умирал.

— Но он умер. И… и это я его убил.

— Это да.

— Я убил человека… жестоко и хладнокровно. Ты меннонит, пацифист. Как ты мог смотреть на меня после этого?

— В этом-то вся прелесть, — тихо ответил Менно. — Мне не нужно было смотреть.

Вспышка памяти: мои пальцы вдавливаются в лицо Менно. Я яростно затряс головой, но не нашёл подходящих слов.

Менно пожал плечами.

— Я был зол. Взбешён. Но девятнадцать лет — долгий срок.

— И всё же это, должно быть, ужасно — работать бок о бок со мной всё это время.

Он ответил не сразу. Возможно, моргал за своими очками.

— Джим, я — та причина, по которой ты работаешь в Университете Манитобы.

— Я знаю, но…

— Нет, ты не понимаешь. Я — причина. Я тогда был главой департамента, помнишь? Ты подал заявление на должность преподавателя в три других вуза. Сделать несколько звонков, попросить кое-кого об ответных любезностях, выкрутить руки декану, чтобы он обеспечил тебе лёгкую дорогу к пожизненному контракту, и… — Он снова пожал плечами. — В общем, имена почти все те же, что и во времена твоей юности. — И он фальшиво напел финальные слова музыкальной заставки старого телесериала: «С возвращеньем, с возвращеньем, с возвращеньем…» [79]

— Господи, — сказал я. — Держи друзей близко, а врагов — ещё ближе?

— Ты не враг мне. Ты мой…

— Подопытный? — подсказал я, начиная, наконец, догадываться.

— Те долгие разговоры в моём офисе, пусть я и перестал их записывать, всегда были… Мне было интересно, что случилось с тобой, и как ты практически из ничего построил связную историю для заполнения тёмного периода.

— И всё-таки, после того, что я сделал, почему ты сохранил это в секрете? Почему ты не сдал меня полиции?

Седые брови Менно приподнялись над оправой очков, и он развёл руками.

— Как я мог это сделать? Представляешь, что началось бы, если хотя бы часть этого стала бы достоянием гласности? Милгрэм и Зимбардо — это был Дикий Запад до внедрения информированного согласия; собственно, из-за них правила информированного согласия и были внедрены во всех университетах мира. Даже с пожизненным контрактом моя карьера была бы поставлена под вопрос из-за вопиющего нарушение этических рекомендаций, да и работа всего департамента оказалась бы под угрозой. У университета могли отозвать сертификат Американо-канадской психологической ассоциации. К тому же — ты не знаешь, насколько большая это проблема, но для меннонита она огромна — работать на вооружённые силы? Я больше не смог бы показаться в своей церкви. Плюс, Господи всемогущий, юридические последствия! Если бы ты решил подать в суд или выдвинуть уголовное обвинение за потерянные шесть месяцев или повреждения мозга, которые я тебе нанёс лазерами, меня бы вышвырнули на улицу или посадили в тюрьму, или то и другое вместе. То же самое, если бы в суд подала семья Тревиса Гурона: мальчик пролежал в коме почти двадцать лет — по моей вине.

— Он больше не в коме.

Челюсть Менно отвисла, потом он сказал, очень тихо:

— Ох. — Затем, после паузы: — Когда он умер?

— Он не умер, — объяснил я, — но он больше не в коме. Он очнулся.

— Господи, правда?

— Он не помнит, что ты с ним сделал.

— Ты собираешься ему сказать? — обеспокоенно спросил Менно.

— Он имеет право знать.

— Дилемма заключённого, падаван. Не уклоняйся.

— Что?

— Ты говоришь Тревису, что я сделал с ним, а я говорю полиции, что ты сделал с Домиником Адлером. У преступной халатности есть срок давности; у убийства нет. Единственный беспроигрышный сценарий — мы оба продолжаем молчать.