Квантовая ночь
Шрифт:
И, кроме того, это ведь по большей части была вина других охранников. Девин просто предположил, что им стоит преподать заключённым урок; эти безмозглые тупицы не обязаны были ничего делать!
И тогда…
Однако тогда…
Именно тогда…
Девин ощутил, как его омывает какая-то волна… он не знал, волна чего, но мысль, которая у него появилась, была совершенно ясна, хотя и нова для него: Может быть, мне не следовало этого делать.
И, пару секунд спустя: То есть, я не должен был, я бы не…
И после этого: О чём я думаю?
И, самая простая из всех, и при этом такая новая и странная: Почему?
Почему это…? Было это…? Это так вот выглядит сожаление? Утверждая решение присяжных, судья-джап сказал: «Мистер Беккер не выказал ни малейших признаков раскаяния в своих отвратительных преступлениях». Но сейчас…
Сейчас…
Девин глубоко вдохнул. Воздух здесь всегда нехорош: слишком жаркий, слишком влажный, воняющий испражнениями, мочой и пропотевшей одеждой. И всё же он всегда вдыхал его без труда, однако сейчас он застрял у него в горле, и его грудь содрогнулась.
И снова, ещё один глоток зловонного тюремного воздуха, ещё одно сотрясение грудной клетки; плечи приподнялись и снова опустились.
А потом — самое удивительное: костяшки пальцев, которым он подпирал щёки, внезапно стали влажными.
Лицом в… траве?
Упереться, встать. Повернуться всем телом.
Там: полицейский, который держит в руках… электрошокер? Коп смотрит на объект, его глаза выпучены, рот удивлённо раскрыт, потом роняет устройство и идёт, сокращая дистанцию.
— Мэм, мне очень жаль, но вы не должны были убегать.
Колени подламываются; нужно на что-то опереться. Тело поворачивается, открывая взгляду вид на других, рассыпанных по широкой лужайке; они движутся беспорядочно, словно спугнутая стая…
— Дайте мне встать! — сказал Менно. — Я хочу встать.
Нельзя сказать, что было очень больно, но он передумал — теперь, когда у него появилось, чем думать. Он хотел сойти на этой остановке, и не только потому, что умрёт, если синхротрон выстрелит в него ещё раз, но и потому, что он чувствовал себя так здорово, несмотря на адскую головную боль.
Но Джим и Виктория в этот момент предположительно пребывали в состоянии эф-зэ. Разумеется, они были дезориентированы, но, если ему повезёт, также и послушны.
— Джим. Это я. Профессор Уоркентин. Мне нужно, чтобы ты ко мне подошёл. Джим, ты здесь? Джим? Джим!
Голос, знакомый, но сдавленный. Произносит имя — произносит имя этого субъекта. Ожидается ответ.
— Да, Менно?
— Слава Богу! Что-то пошло не так. Мне больно.
Ожидаются новые слова; готово:
— Что болит?
— Голова. Это… господи, словно отбойный молоток. — Неразборчивое фырканье, потом: — Отключи его! Отключи!
— Что отключить?
— Пучок!
Взгляд сдвигается в сторону Виктории; плечи приподнимаются.
— Джим! Ради Бога!
Никем не замеченный, таймер на экране Витории отсчитывал время до следующего включения пучка.
Осталось пять секунд.
А теперь четыре.
А потом три.
И две.
Всего одна.
И…
Вау.
Вау, вау.
Я посмотрел на свои часы — тридцатидолларовый «Таймэкс»; Боже, неужели я не мог выбрать что-нибудь получше? Что-нибудь, что производило бы впечатление? Ведь я запросто мог себе это позволить.
И — да, да! Это было словно оказаться на Марсе, где ты весишь втрое меньше, чем раньше. Больше никакой вины, никаких самоистязаний, никакого проклятущего бремени. Мир был мой, его лишь нужно было взять, и почему бы я отказался это сделать? Я умнее и хитрее всех остальных, и…
И ну-ка, ну-ка, поглядите-ка на это!
Викки.
Она выглядела восхитительно в эбеновой коже и угольно-чёрном шёлке.
Восхитительно. Вот верное слово.
Она будет выглядеть даже лучше без своих одежд. И мы здесь одни в этом огромном пустом здании…
Одни, если не считать Уоркентина, но этот меннонит слеп, и…
И вот же он, по-прежнему на каталке, голова по-прежнему пристёгнута к ней, но…
Но рот его раскрыт, грудь, похоже, неподвижна, а его чёртова собака скулит и лижет ему руку.
Из праздного интереса и подошёл и пощупал у него пульс.
Nada. Хмм…
50
Лгать теперь было так легко — и это очень пригодилось. Когда команда сапёров, наконец, начала обыскивать здание синхротрона, они нашли меня, Викки и Пакс и тело Менно, которое мы сняли с каталки и положили на цементный пол. Мы сказали копам — которые наверняка и сами были выбиты из колеи сменой квантового состояния — что у Менно случилась остановка сердца, когда по системе оповещения прозвучал приказ на эвакуацию, и, разумеется, мы отважно остались с ним, пытаясь его реанимировать. Мы достали один из автоматизированных внешних дефибрилляторов из аварийного медкомплекта и положили его рядом с телом.
Викки осталась на синхротроне, но я был вымотан после нескольких дней недосыпания, так что она дала мне свои ключи и велела отправляться к ней в квартиру и подремать. Приехав туда, я пошёл на кухню что-нибудь выпить — и увидел их на том же месте в коридорчике, где мы их вчера оставили: две зелёные шайбы транскраниальной ультразвуковой стимуляции, лежащие столбиком друг на друге, а рядом с ними — поцарапанный алюминиевый футляр, под приоткрытой крышкой которого в гнезде из чёрного поролона виднелся квантовый камертон.
Я смотрел на эти шайбы так же, как Нео — на красную таблетку. Я мог снова начать беспокоиться за всё человечество, есть только растительную пищу, быть утилитаристом и отдавать двадцать штук баксов ежегодно голодающим детям.
Но к чёрту этот шум. Сегодня вечером я собираюсь повести Викки куда-нибудь и угостить филе-миньоном, а потом, когда мы вернёмся, я покажу ей, на что способен настоящий мужчина, а не какой-то там хлюпик эф-зэ. Я улыбнулся, повернулся и направился в смежную со спальней ванную, где включил душ, шум которого повис в воздухе, и…