Чтение онлайн

Выражением благотворных перемен стал в первую очередь роман «Зима тревоги пашей» (1961), которым американский прозаик откликнулся па нараставшую в США и во всем западном мире атмосферу социального и духовно-нравственного неблагополучия. «Везде зрела тревога, зрело недовольство,— писал Стейнбек,— и гнев закипал, искал выхода в действии, и чем оно неистовее, тем лучше. Африка, Куба, Южная Америка, Европа, Азия, Ближний Восток — все дрожало от беспокойства, точно скаковая лошадь перед тем, как взять барьер». Постоянным внутренним напряжением отмечено и поведение персонажей романа, жителей небольшого городка в Новой Англии Нью-Бейтауна, банкиров и бакалейщиков, стареющих светских львиц и домохозяек.

Человек, лишившийся собственности, лишается всего — такова, констатирует Стейнбек, беспощадная буржуазная мораль, обусловливающая драматизм положения Итена Хоули; выпускник Гарварда, вынужденный встать за прилавок лавки, он идет на сделку с совестью ради достижения непрочного успеха. От кассира Морфи Хоули узнает, как можно, оставаясь неопознанным, ограбить банк; от своего хозяина Марулло он усваивает циничную философию коммерческого предприятия. «Учись ловчить, мальчуган,— не то прогоришь»,— говорит Марулло, тот «ловчит», да так успешно, что сам лавочник становится его жертвой. «Деньги и дружба — совсем разное... Деньгам нужна не дружба, а еще и еще деньги»,— поучает Марулло, и Хоули, точно рассчитав все последствия, добивается смерти своего друга, чтобы воспользоваться его деньгами.

Эффект нравственного перерождения «антигероя» «Зимы тревоги нашей» усиливается еще и тем, что, согласно замыслу Стейнбека, первые главы романа образуют как бы параллель библейскому преданию о смерти (страстная пятница) и воскрешении (пасхальное воскресение) Иисуса Христа. Своеобразную нравственную эволюцию претерпевает за эти дни и Хоули, единственный, как можно судить, искренне верующий во всем Ныо-Бейтауне. От «устаревших» понятий о чести, долге, моральной ответственности, связанных в его сознании с заветами христианства, он приходит к принятию жестоких законов реально существующего мира. «Судьи темных глубин» — по сути, все те же марулло и морфи — выносят приговор, п честный, даже несколько прекраснодушный человек умирает в Хоули. Его место занимает беспринципный, готовый на все «возродившийся» стяжатель.

Предательства, совершаемые Итеном Хоули, этим современным Ричардом III американской провинции, в отношении дружески расположенных к нему людей, выглядят чудовищно, но их нельзя считать необъяснимыми, психологически не мотивированными. Конкретный жизненный путь стейнбековского персонажа, быть может, малотипичен, но тем пе менее писателю удалось с высокой степенью реалистической достоверности запечатлеть в нем зловещие симптомы «болезни века». «В этом романе рассказано о том, что происходит сегодня почти во всей Америке»,— пе без основания предупреждал он читателя во вступлении к книге.

Последние годы жизни Стейнбека не были отмечены крупными творческими свершениями. Обретя статут «живого классика», он пользовался расположением со стороны официальных кругов и по инициативе президента Л. Джонсона был, в частности, награжден в 1964 году «Медалью свободы». Но Стейнбека ценила и «молодая», бунтарская Америка, для которой книга очерков «Путешествие с Чарли и поисках Америки» (1962) послужила своего рода путеводителем по многим существенным внутри-американским проблемам, ждущим своего разрешения. Противоречивым в конечном итоге оказалось и отношение Стейнбека к вьетнамской войне. Поддержав в корреспонденциях из Сайгона американское вмешательство, он спустя всего несколько месяцев крайне скептически отозвался об усилиях по «умиротворению» вьетнамского народа. «Создалось впечатление, что мы все глубже и глубже увязаем в трясине,— писал он в августе 1967 года.— Теперь я полностью убежден, что люди, ведущие эту войну, не в состоянии ни осмыслить се, ни удержать события под контролем».

Неудачный, или, по меньшей мере, двусмысленный, эпилог долгого жизненного и творческого пути не в силах перечеркнуть положительного вклада, внесенного Джоном Стейнбеком в развитие прогрессивных тенденций американской литературы, в сокровищницу американского духа. Глубокая симпатия ко всем угнетенным неизменно составляла характерную особенность миросозерцания писателя. Изображение остроты социальных схваток, протест против мертвящей силы собственности, прославление гуманистических идей, мира труда — вот то основное, что сохраняет притягательность лучших книг Стейнбека для миллионов сегодняшних читателей.

А. МУЛЯРЧИК

Когда я писал эту книгу, мне не приходило в голову, что моих пайсано можно счесть любопытной или смешной диковинкой, существами, замученными нуждой или приниженными. Все это — люди, которых я знаю и люблю; люди, которые превосходно приспосабливаются к окружающей среде. Такое свойство человеческой натуры зовется истинно философским отношением к жизни, и это — прекрасная вещь.

Знай я, что этих людей сочтут забавной диковинкой, я, наверное, не стал бы писать про них.

Когда я учился в школе, у меня был приятель. Мы называли его piojo; [1] у этого смуглого мальчугана, очень доброго и хорошего, не было ни отца, ни матери — только старшая сестра, которую мы все любили и уважали. Мы почтительно называли ее «девицей на часок». Ни у кого в городе не было таких румяных щек, и она частенько угощала нас хлебом с помидорами. Так вот, в домике, где жили piojo и его сестра, «девица на часок», кран кухонной раковины был отломан, а труба наглухо забита деревянной пробкой. Воду для стряпни и питья брали из унитаза. Для этого на полу рядом с ним стоял жестяной ковшик. Когда вода кончалась, стоило только дернуть ручку, и запас ее пополнялся. Использовать унитаз по назначению строжайше запрещалось. Однажды, когда мы напустили туда головастиков, хозяйка дома как следует отругала нас, а потом смыла наших питомцев.

Быть может, это — возмутительное нарушение благопристойности. Но я так не считаю. Быть может, это забавно — забавно, о господи! Я долгое время приобщался приличиям, и все-таки я не могу думать о сестре piojo как о — есть ли слово гнуснее? — как о проститутке, а о его бесчисленных дядюшках, порой даривших нам монетки, как о ее клиентах.

Все вышесказанное сводится в конце концов к тому, что это — не предисловие, а эпилог. Я написал эти рассказы потому, что они правдивы, и потому, что они мне нравились. Но литературные мещане отнеслись к этим людям с вульгарной высокомерностью герцогинь которые жалеют крестьян, снисходительно над ними посмеиваясь. Рассказы эти напечатаны, и взять их назад я не могу. Но никогда больше я не отдам на поругание приличным обывателям этих хороших людей, веселых и добрых, честных в своих плотских желаниях и прямодушных, истинно вежливых, а не просто учтивых. Если, рассказав о них, я им повредил, то глубоко сожалею об этом. Больше это не повторится.

Июнь 1937 года.

Adios, [2] Монтерей

Джон Стейнбек

Это повесть о Дэнни, и о друзьях Дэнни, и о доме Дэнни. Это повесть о том, как Дэнни, его друзья и его дом стали единым целым, так что когда в квартале Тортилья-Флэт говорят о доме Дэнни, то имеют в виду вовсе не деревянные стены с облупившейся побелкой, совсем скрытые разросшимися кустами кастильской роды. Нет, когда там говорят о доме Дэнни, то подразумевают некое единство, частично состоящее из людей, единство, от которого исходили радость и веселье, готовность помочь и — уже под конец — мистическая печаль. Ибо дом Дэнни был подобен Круглому столу, а друзья Дэнни — рыцарям Круглого стола. И это повесть о том, как возникло их содружество, как оно расцвело и превратилось в союз, исполненный красоты и мудрости. В ней будет рассказано о рыцарских приключениях друзей Дэнни, о сделанном ими добре, об их мыслях и об их подвигах. А в конце этой повести будет рассказано, как был потерян талисман и как распалось содружество.