Чтение онлайн

— Найдите вра… — начала она, помогая Лили перевернуться на бок, но тут рядом с ней оказалась Мадам, схватила за плечо и с неожиданной силой оттолкнула — так, что девица едва не упала тоже.

— Вон отсюда, — почти прорычала Мадам, оборачиваясь к тем, кто был еще в гримерной, и к тем, кто несмело заглядывал внутрь через дверную щель. — Убирайтесь все! Вон!

Девицы брызнули в стороны, как напуганные воробьи; Даниэль, подчиняясь одному лишь бешеному взгляду Мадам, помог ей перенести Лили на софу, подложил несчастной под голову подушку и, дотронувшись до нее, понял, что ее руки и плечи смертельно холодны, а на лбу выступила мелкая сеть испарины.

— Воды, — приказала Мадам, и Даниэль засуетился в поисках кувшина. Тот обнаружился на комоде, а рядом с ним — полупустой бокал с вином; вытряхнув на пол все, что оставалось на дне, Даниэль наполнил его заново и поднес к обескровленным губам Лили. Та разразилась новым приступом придушенного кашля и безвольно запрокинула голову назад, так и не открывая глаз.

— Нет, — забормотала она приглушенно, так что Даниэль лишь ценой больших усилий смог понять, что за слова кроются в бессвязных звуках, вырывающихся из ее горла. — Домой… я хочу домой…

Даниэль взглянул на Мадам. Внутри у него что-то с воем корежилось, падало куда-то вниз, в непроглядную пустоту — ту самую, которую он увидел в ее глазах, похожих сейчас на куски затянутого изморозью стекла.

— Если прервать спектакль…

— Ты смеешься? — Мадам резко встала, расправляя юбку, и он пролил себе на фрак половину содержимого бокала. — Билеты раскуплены, зрители в зале. Буфф дю Нор обдерет нас до нитки.

— Что тогда делать?

Сжав губы, Мадам метнула пронзительный взгляд на Лили — та лежала неподвижно, похожая сейчас на куклу, отброшенную ребенком в сиюминутном капризе, и только по ее свистящему дыханию можно было понять, что ее тело все еще не оставила жизнь.

— Ничего, — бросила Мадам, кивая Даниэлю. — Приведи ее в чувство. Ее выход через пятнадцать минут.

Не оборачиваясь и не замедляя шага, она вышла в коридор, и Даниэль с Лили остались в гримерной вдвоем. Не зная, что от него требуется, он протянул к ней дрожащие руки, попробовал несколькими судорожными движениями растереть ее плечи и грудь, но никакого отклика не последовало — и Даниэль, все больше поддаваясь затмевающему рассудок страху, с силой ее встряхнул.

— Давай же, Лили! Вставай!

Он слышал, что кричит, точно со стороны; его голос, его тело будто принадлежали не ему — он съежился, почти сгинул, утрачивая последние остатки контроля над собой, а его место занял кто-то другой, не меньше испуганный, но исполненный ослепительной яростью безнадежности.

— Вставай! Ты погубишь нас всех!

Он бы вытряс из нее душу, если бы это было возможно сделать существу человеческому, но в конце концов ему удалось добиться того, чтобы Лили приоткрыла глаза, шепнула с усилием:

— Месье, я не…

— Тебе надо выйти на сцену, — заговорил он, не слушая ее, стремясь задавить в зародыше любое возможное сопротивление, чтобы оно не передалось ему, не пустило и в его сердце свои зловредные корни. — Лили, ты должна… тебя же там ждут!

— Публика будет в восторге, — пробормотала она, снова ускальзывая от него в пучину неясного бреда; понимая, что не может допустить этого, Даниэль схватил бокал, в котором еще что-то оставалось, выплеснул остатки воды Лили на лицо.

— Очнись немедленно, черт тебя дери!

Возможно, это прозвучало резче и враждебнее, чем Даниэль желал бы, но оказало на Лили нужное ему воздействие: она вздрогнула, чуть приходя в себя, прижала к мокрому лицу ладони.

— Месье, зачем вы…

— Вставай, — он дернул ее на себя, заставляя сесть, и она спустила ноги на пол, сгорбленно уставившись в пространство перед собой. — Лили, твой выход…

Она всхлипнула жалко и отрывисто, точно мгновенно устыдившись своей слабости, но охватившая ее дрожь не позволила ей встать, не позволила даже пошевелиться.

— Возьми себя в руки, — продолжал Даниэль, крепче сжимая ее плечи и чувствуя, что под его руками Лили каменеет, как изваяние. — Лили, пойми, мы… Мы не можем потерять то, что приобрели ценой стольких жертв!

Слова ринулись с его языка прежде, чем он успел хотя бы осмыслить их, и на Лили подействовали подобно удару хлыста. Она медленно повернула голову, чтобы оказаться с Даниэлем лицом к лицу — и он увидел, что взгляд ее приобретает осмысленность, хоть видом своим она по-прежнему напоминает восставшего мертвеца. Почему-то это не обрадовало его, а лишь испугало; когда она пожелала встать на ноги, он смог лишь беспомощно выпустить ее и смотреть за тем, как она подходит к будуарному столику, слепо нашаривает на нем футляр с помадой, а затем долго, пронизывающе смотрит на себя саму в старом, потемневшем по краям зеркале.

— Да, месье, — проговорила она глухо, — вы приобрели. Но жертвовали не вы.

***

Триумфу Софи могло бы отдать честь торжество Бонапарта под Аустерлицем***; еще не опомнившаяся после прожитого ею на сцене, ошарашенная и раскрасневшаяся, она с трудом удерживала в руках все цветы, что преподнесли ей после поклона, и в конце концов, едва сойдя со сцены, просто-напросто расплакалась.

— Какое прелестное создание, — умиленно проговорил Пассаван, протягивая ей собственный платок, но его опередил Месье, вовремя оказавшийся рядом, чтобы отвести ее в сторону. — О, мой достопочтенный друг! Я рад видеть вас в добром здравии.

— Ваша радость совершенно взаимна, — заверил его Месье, не отпуская Софи от себя ни на шаг; Пассаван, заметив это, заявил непринужденным тоном:

— Возможно, в этот чудесный вечер стоит забыть старые разногласия. Я был бы счастлив, если бы Софи согласилась присоединиться ко мне за ужином. Как думаете, мы сможем об этом договориться?

— Мы поговорим позже, граф, — проскрипел Месье, — когда вы протрезвеете. Дайте мне знать, когда это случится. А теперь, прошу нас извинить…

Коротко поклонившись графу, он увел Софи в противоположную от сцены в сторону — к уже знакомой нам гримерной, и остался дожидаться её у двери, где компанию ему неожиданно составил Мишель. Ему досталась роль Ринальда****, и он старался переносить с честью выпавшее ему испытание, но сегодня второе отделение было им безнадежно провалено; впрочем, он не выказывал больших переживаний по этому поводу, а просто слушал, что говорит ему появившаяся на пороге, неподдельно встревоженная мадемуазель Стани: