Чтение онлайн

Минуту девушка хмурилась, но затем, повинуясь, закрыла глаза и отдалась ощущениям, о которых говорил Джеймс. Ей и в самом деле было приятно лежать вот так на мягкой травке, греться под солнцем. Вскоре она почувствовала как мышцы на ее теле расслабляются и она провалилась в глубокий сон.

Джеймс тоже уснул. Ему снилась странная сцена. Таинственный человек с татуировкой змеи на левом плече похищал различных людей и уносил их в зловещий особняк.

Сумрачная гостиная, в которой горел камин, создавая приятное тепло и потрескивание поленьев. Элегантная мебель обставленная не слишком вычурно, так что создавала домашний уют. На стенах висели картины весьма причудливые, ибо классическое художество как-то странно гармонировало с искусством специфическим, бросающим в дрожь андеграундом, который вряд ли возможно встретить в обычной городской художественной галерее. Веласкес или Гойя перемежался с каким-нибудь Отто Раппом или Тицианом. Потолок украшала изысканная лепнина, изображавшая древнегреческие, шумерские и египетские величественные сюжеты.

В углу просторной гостиной сжавшись в маленький трясущийся комочек стояла полуголая заплаканная девушка, прикрывая руками места на платье, где ткань оказалась порванной. Ее нагие белоснежные плечи испещряли мелкие порезы, лилейные щечки, некогда прекрасные и цветущие, побледнели и осунулись от дикой усталости. Рядом с камином возле мольберта высился художник, чья длинная властная тень падала на освещенный камином деревянный пол. Он сосредоточено рисовал ее с натуры, делая вдохновенные мазки, макал кисть в краски и с садистически-извращенным научным интересом исследовал предмет своих вожделений. Только приглядевшись получше можно было увидеть, что в акварели вместо красок находилась кровь. Бескровные уста. Расслабленная улыбка, словно он сидел в кресле и наслаждался вкусовым букетом напитка.

Иногда лишенный чувств сообщник художника безжалостно пытал и мучил натурщиц для того, чтобы гений искусства, как будто смакуя момент, мог подобрать из них нужную эмоцию и запечатлеть ее подлинную на холсте, по которому уже стекали кричащие багровые краски боли.

Дьявольский особняк растворился, как прах дурного воспоминания, и перед взором Джеймса предстала иная завораживающая фантастическим пейзажем картина. На поляне лежал андрогин на фоне пламенной зари, одевающей оранжевыми лучами спящую природу. Это существо кого-то напоминало.

Как долго продлилось сонное состояние — парень не знал, но через пару часов он проснулся, встал, и не обнаружил возле себя Мириам. На ее месте сидел какой-то зверь. Он проворно подобрался к Джеймсу — тот даже не успел закричать.

— Ты кто? — спросил ошарашено парень, ощущая дыхание зверя у себя на шее.

— Малум Аурора, — ответило существо. Сверкнув желтыми как рассвет глазами, оно вцепилось Джеймсу в грудь и принялось с достоинством тигра или гиены раздирать ее.

Парень закричал, попытался проснуться, но не получилось, словно нечто удерживало его в сновидческом мире. Он чувствовал боль, он кричал, но не мог ничего сделать, а существо наслаждалось его бесконечными муками, продолжало терзать юное тельце, пока зрачки парня не закатились и он не перестал дышать.

Мириам проснулась первой. Она потянулась, разминая мышцы, когда Джеймс только приходил в себя после съеденной им пару часов назад травы.

— Нам пора идти, — сказала Мириам, — а то скоро стемнеет.

Джеймс посмотрел в глаза Мириам и в его зрачках проскользнули яркие отблески порочного золота. Сердце девушки больно завибрировало от того, что она увидела. Сначала ей показалось, что это оптическая иллюзия, вызванная игрой солнца — но солнце почти скрылось за стеной из высоких деревьев, и она была точно уверена в правоте своего зрения. Но как бы не силилась, девушка не могла разгадать эту невероятную чудовищную загадку случившуюся с ее другом.

— Джеймс?

Парень молча наблюдал за ней плотоядным взглядом, затем двинулся к ней навстречу.

— Мириам, о, моя милая дорогая малютка Мириам, как я тебя люблю.

— Джеймс… — голос девушки дрогнул, — что ты делаешь? Джеймс…

— Я не Джеймс, милая.

Мириам отступала назад, в отчаянии выставляя перед собой руки.

— Не подходи ко мне! Нет! Нет! Не трогай меня!

— Какая ты прекрасная. Мы будем вместе, родная, будем вместе.

Он обхватил ее и крепко сжал в своих могучих объятиях, словно хрупкий благоухающий цветок.

***

В саду психоделических растений я пою арию небесной птицы. Язык, и в частности слово, — это великая возможность, и вместе с тем великая проблема, как неспособность выразить мысль о том предмете, который никто и никогда не видел. Выразить то чувство, которое никто и никогда не испытывал. Как нечто фантастическое, что фактически приходится буквально выдумывать на ходу и опускаться в своих измышлениях до примитивного. Низвергать возвышенное, небесное до уровня земли, чтобы оно было хоть как-то понято ее смертными обитателями. Такова стоит задача перед искусством.

Меня остановил мужчина где-то в городе на каменной безлюдной площади в вечернее время суток. Уже и не знаю где нахожусь.

— Простите, вы же тот самый кто пел «Любовь бессмертна»?

— Нет, ты спутал меня с кем-то другим.

— Нет, правда, сэр, вы исполняли ту песню однажды, когда я был в баре «Полночная мышь». Сидел подавленный личным горем, размышляя о своем никчемном будущем: пистолет или столовый нож? Что надежнее? А может быть яд? На такой случай можно и разойтись, потратиться. К смерти всегда следует подходить ответственнее, чтобы ее не обидеть. — он грустно усмехнулся. — Подходить к ней как к даме высоких кровей, соблюдающей на первом свидании манеры приличия. Но мои размышления прервал голос до того проникновенный, что я не сдержался и заплакал. Я лил слезы, словно попал в прошлое, и мне снова стукнуло шесть лет: чувства обнажились и я был бессилен пред ними, не мог найти им укрытия. Это были исцеляющие слезы, а тот юный голос, вытягивающий их, как искусный врач, продолжал свою дивную песнь, вместе со своим ручным зверем. Перебирал кончиками пальцев по струнам послушной ему лиры. Это были вы.

— Возможно, когда-то было так, — сказал я после недолгой паузы. — Но сейчас я лишь разбитый сосуд, из которого нечего черпать. Из него бесконечно течет одна лишь желчь. — Я вздохнул, собираясь сказать последнее и уйти: — Мертвецы не поют песни.

— Ошибаетесь, сэр — ответил он с неожиданной твердостью в голосе. — Как еще по вашему им связаться на том свете со своей безвременно ушедшей любимой?

Странное чувство до селе не владевшее мной вдруг проявило себя. В груди что-то забилось, как будто в издевке вновь родилось на свет заново. Когда я повернулся к тому незнакомцу, чтобы рассмотреть его облик, его уже не было со мною рядом- он словно растворился в воздухе, как мираж. Или призрак.

***

В моей семье все были с крыльями и только я по неведомым причинам родился с рогами. Люди отшатывались от меня, как от урода из бродячего цирка, что гастролирует по миру, разжигая где бы то ни был смуту, ненависть и отвращение. Однако же те, кто все-таки рискнул завязать со мной разговор, еще надолго были пленены речами, которые притягивали их, как склизкие щупальца хромого осьминога и душили, душили, душили пока они заходились в судорогах и синели, испуская слюни и пену, как бы в возражении, болтая в воздухе языком…

Они спрашивают меня, почему я так часто обращаюсь к смерти? Она говорит со мной на моем языке. И потом: при жизни умереть несколько раз и возродиться все же лучше, чем умереть единожды, но навечно, так ничего и не осмыслив.

Я пляшу на костях смерти вместе с остальными декадентами, чьи черепа застывшие в ухмылках и ужасающих гримасах, изрыгают потоки гниющей правды и ветер подхватывая этот невыносимый гиблый запах тлена, несет его, распространяет по земле. Успеть бы закончить дела до рассвета.