Чтение онлайн

— Ну, это доказывает, что у вас очень развито воображение.

На моём лице сороконожкой проползла тень улыбки.

— Или же вы безумны, — добавил он, улыбнувшись в ответ.

— Прошу вас, доктор, не говорите мне об очевидном… — начал я, тяжело вздыхая и закатывая глаза.

— Ну хорошо, — сдался он наконец. Он сложил руки вместе и закинул ногу на ногу. — Позволю предположить, что в детстве вы были слабым ребенком, задумчивым, с нервным темпераментом. Вы были одиноким. — продолжал он, напрягая свой немолодой лоб, отчего тот покрылся морщинистыми складками. — Но однажды встретили сверстника, такого же как и вы: меланхоличного, подверженного болезням, слабого, но с пылким воображением, тяготеющим к сверхъестественному, который и стал вашим другом. Вы оба с увлечением часами толковали о суеверных сказках и призраках, которые как бальзам ложились на ваши больные души. Было условие… — доктор внезапно прервался, словно припоминая, — Вы поклялись друг другу, — у вас была преданная дружба, — что когда Эдмунд умрет, на третью ночь он придет к вам в виде духа. Несколько лет спустя произошло непоправимое… Эдмунд покончил с собой. Вы ждали его столь долгое время, но он так и не пришел в условленный вами обоими срок.

— Это полный вздорь! — вскричал я в порыве злости и доктор замолчал. Мое сердце сотрясалось в груди, а руки в порыве ярости душили подлокотники кресла, и мне пришлось встать.

— В таком случае, — снова сказал доктор, — если вы знаете, что я не могу вам помочь, зачем вы сюда пришли? Чего больной в таком случае жаждет?

— Вы правы — после минутной паузы процедил я сквозь зубы и рот ощерился в улыбке, скорее напоминавшей львиный оскал, — вы не способны мне помочь. Моя болезнь вам не под силу. На самом деле я искал того с кем можно было бы поговорить. Мне кажется, я отыскал первоисточник сей чумы, убивающей во мне все человеческое. В одном вы правы. И ключ к освобождению лежит через детство. — сказал я и медленно направился к креслу доктора. — Я жил на ферме, когда еще был совсем малым ребенком. Однажды отец разбудил меня ранним утром и отвел в хлев. То утро должно было быть особенным… Свинья истошно визжала, пыталась вырваться, а я смотрел, как он ее убивает на моих глазах. На миг взгляд свиньи устремился на меня. Наши глаза соприкоснулись и я интуитивно почувствовал боль этой твари, ее страх и отчаяние. Как будто я был на ее месте. Я был свиньей, доктор, меня собирались резать и слезы брызнули из моих глаз. Я плакал. Никогда ещё я так не рыдал. Отец это увидел и рассвирепел. Свинья просила меня о помощи… А сейчас вы, доктор, стоите передо мной на коленях и просите пощады. В ваших зеницах я узнаю те же жалостливые глаза свиньи, и воспоминание о том дне причиняют мне страшные страдания. Я бы хотел помочь вам, помочь ей. Не нужно плакать, доктор, мы вместе освободимся от этой боли…

***

Мальчик Эндимион любил сказки. Я обещал ему рассказать одну.

Этот похищенный сосуд крови раздетый догола связанный лежал на столе. Его тело было настоящим предметом для обожания — ровная гладкая кожа, пышущая здоровьем, без единых морщинок, складок и прочих других дефектов. Скуластое тонкое лицо с раскосыми темными глазами. Как будто перед мной на жертвенном алтаре лежал языческий бог — мудрый Гермес или глупенький роскошный юноша, Адонис. Прелестная белая грудь, блестевшая от пота, тяжело вздымалась, и я чувствовал, как под ней в волнении стучало сердце. Я разговаривал с ним, убаюкивал сладкими речами, как капризного ребенка. И он начал успокаиваться, даже поверил в искренность моих слов. Тогда я перешел к действиям.

Через каких-то пол часа тело покрыли ссадины, рубцы, порезы. Правая нога оказалась обрубленной, а за место кисти левой руки уже торчала отвратительная кровоточащая культя, образовавшая подобие жалкого огрызка, и безвольно трепыхалась в сети веревок.

О, какая это была пара безумных глаз. Какой широкий открытый рот — он показывал дыру, где некогда ютились друг к дружке прелестные белоснежные зубы, — теперь это была пустая воронка, наполненная кровью до краев, ибо все зубы были вырваны и брошены в тарелку подле стола. А в центре воронки шевелился и изгибался, как неукротимый песчаный змей, его соблазнительный красный язык.

Ангел Эндимион, я дошел до пределов исступления, потерял над собой контроль в порыве злосчастной сумасшедшей идеи, которая сулила мне награду, открытие в масштабах всего мира — открытие мира сверх реального.

Он орал и я вторил его песне. Затем, когда боль отступала, и мы могли расслабиться, я успокаивал беднягу, обещая райские сады, влюбленную музу и конечно море наслаждения. Как это ни странно, но он продолжал надеяться, что я отпущу его. Эти преданные ребяческие глаза, уставившиеся на меня своею глубиной поражали меня — я полюбил его за эти благородные очи. И, проникшись, даже захотел его спасти. Спасти несчастного мальчика. Тогда обряд был завершен, наша любовь получилась взаимной — он делал это, чтобы освободиться — я же — чтобы он поверил в данную мной ловушку — и этот смешной замкнутый круг продолжался. Пока я, понимая всю плачевность нашего состояния, не перерезал ему горло, освобождая от рабских цепей.

***

Ничто не приносило мне упокоения. Я бежал в лес, желая там скрыться. Но почувствовал на себе незримые взгляды тысячи объектов. Это был чудовищный лес, где все деревья — изящные и корявые, гладкие и бугристые так страшно походили на людей. Обнаженные и беспомощные, чьи корни глубоко вросли в землю, а сухие толстые ветви, устремленные ввысь, становились тоньше и разбивались на десятки более мелких веточек, словно человеческие руки в молитве распростертые к небу.

Блуждая по этому диковинному месту, сильнее усиливался мой фантасмагорический бред.

В обращённой вниз зоне ствола и сучьев осины в виде кажущегося утолщения и потемнения совершенно откровенно изображался женский половой орган, бесстыдно зиявший у всех на виду. А вот слева, чей жирный шероховатый ствол, как туловище, со множеством изгибов и неровностей представлялось дородным мужчиной, прикованным к почве с жалостливо-страдальческим видом, который не способен был вырваться и неуклюже тянулся вверх зелеными и серыми суставами. Корявые, извилистые, тонкие, роскошные, словно молодые девицы, большие и неповоротливые, старые и сморщенные, зачахшие — вне всякого сомнения, они были живыми и даже умели говорить.

Я отворачивался, чтобы не смотреть на них, поднимал взор вверх и наблюдал выпуклое небо с тонкими полосками белых облаков, которые смешались с кощунственными и извращенными образами, терзающими голову неустанно пошлым тленом. Очередные приступы наваждений. Где заканчивался сон и начиналась истинная реальность? Безумие граничило с обыденностью — от того оно казалось непостижимым.

В лесу кто-то был. Они появились из ниоткуда. Зловещей наружности гномы — пара горбатых созданий ростом не выше четырех футов шли по лесу, держа в руках рабочие инструменты, о чем-то вели диалог. У этих пришельцев были серые морды, покрытые бороздами морщин, маленькие хитрые глаза, крупные приплюснутые носы и низко посаженные брови.

— Велик Творец создавший их, — угрюмо произнес тот, которого звали Горгун.

— Или же он ненормален, — сказал Бурс.

— А разве это не одно и то же?

— Нет, — отвечал Горгун.

Он поднял топор в воздух. Подошел к растению, смущенному своею наготой. Горгун замахнулся топором и плач донесся из лона несчастного живого создания диковинно-уродливого вида. Лезвие с размаху смачно вошло в бугристый ствол и из глубокой дыры, оставленной орудием, хлынул темно-красный сок. Противно захрустели позвонки, зачавкали жилы и вены. Горгон же неутомимо продолжал насильственный обряд, нанося удары, резал голые суставы веток. Затем принялся за толстый «человеческий» ствол, обрубки которого извергали все новые и новые потоки густой крови, хлещущей, как городской фонтан. Земля багрянцем залилась, окрасилась в вишневый цвет. По ней бежала смерть, косила всех, бессилен был пред нею человек.

Горгун неистово трудился, словно яростный ландскнехт. Он по колени погрузился в кровь, вновь замахнулся топором. И мощным острым лезвием артерию у древа напрочь снес. Предсмертный крик людской ему благую весть принес — то дерево теперь мертво. Такой печальный и невыносимый стон, как крик пытуемого, разорвал мой сон.

Я с воплями проснулся. Но вскоре в сновидения ушел. Опять те существа и тот кошмар, напоминавший массовую казнь. Что это за планета, где люди, как живая рожь, растут, чтоб пожинаемыми быть? Над ними совершали зверства, странные создания рубили их суставы и кровью бились раны. И как они убийственно стонали, и в каждом вздохе приносили в этот мир невыразимую печаль и ужас. Вопил сам воздух, проклиная все вокруг. Нельзя было без слез смотреть на тот кошмар… Но я смотрел. И в ужасе дрожал.

Через некоторое время лес изменился и теперь передо мной возникла необозримо гигантская скала из человеческих туловищ, рук, ног и ступней, которые торчали в общей массе. Сотни и тысячи голов неприлично выпирали из различных участков голых тел. Они сношались друг с другом или просто были сплетены вместе, как бусы — этого я не ведал. Но по голосам я понял, что им было не комфортно. Они громко вопили, и экстатическими криками словно стремились достичь небес. Дергались паучьими движениями и извивались, словно в адском наслаждении. Им было больно, бесконечный плач стоял над скалой, как неугасимое пламя. Небо поливало их серебром. Капли летели вниз. Я присмотрелся и учуял острый запах спермы. Плач пронзал меня незримыми спицами и я кровоточил, глядя на них.