Лабиринт

Annotation

Если ты пишешь о жизни, ты должен проживать ее на все сто. Живя шаблонно, без обретения, потерь, боли, не пропустив через себя всю палитру чувств, не напишешь сколько - нибудь стоящей строчки.

Веселов Артур

Веселов Артур

Лабиринт

ЛАБИРИНТ

1.

Город, в котором я родился, находится за десять тысяч километров от места моего нынешнего обитания. Город, в котором я родился, разместился на небольшом отростке от материка, уходящего в акваторию Тихого океана. Начиная погодой и заканчивая жизнью отдельно взятого человека, ритм моего города задавался его местом положения. Моряки военного флота, моряки рыболовецкого и торгового флотов, как мужчины, так и женщины, все, так или иначе, имели отношение к морю и вся существующая здесь индустрия крутилась вокруг этого, и, как в других городах земли, здесь люди рождались, трахались, растили детей и умирали.

Мой отец был потомственным моряком торгового флота, его дед еще при царе ходил на пароходах в порты Китая и Японии, драл тамошних шлюх и получал прочие удовольствия от общения с восточной культурой. Поговаривали, что мой прадед так же любил посещать опиокурильни в Гонконге, что вполне объясняет пережитую мною страсть к этому зелью. Мой дед был моряком и соответствовал всем требованиям, предъявляемым к советскому моряку, он был безупречен, или почти безупречен. Его безупречность начиналась в порту и заканчивалась за границей порта. Возвращаясь домой, он уходил в двух недельный запой, таскался по кабакам, бабам, превращая жизнь бабушки в кромешный ад. Мой отец был штурманом, он водил большие сухогрузы по пяти океанам, был сделан из чистой стали и имел чугунные яйца. В кабацкой драке он легко мог завалить пятерых, что и сыграло с ним злую шутку в одном из японских портов. Сломанные в трех местах конечности одного из нападавших на него узкоглазых ублюдков, стали причиной дипломатического скандала и закрытия до конца его дней возможности выходить за пределы советских приграничных вод. Моя мать, как и все женщины нашего рода, была классической женой моряка. Ее основным занятием было воспитание ребенка, ожидание мужа, часто затягивающееся до восьми месяцев, а так же посещение художественной школы, где она преподавала историю эллинской культуры. Ее маринистские картины украшали стены нашего дома, дома бабушки, дачи, друзей семьи и друзей друзей, ее работы можно было обнаружить в совершенно неожиданных местах, что всегда напоминало о ее незримом присутствии в моей жизни.

Моряка из меня не вышло. Меня не притягивала романтика девятого вала и далеких экзотических стран. По отцовской линии я унаследовал страсть к перемене мест, скитальчеству, женщинам и прочим удовольствиям которые предлагала жизнь. От матери я унаследовал чувство прекрасного, страсть к рисунку, которая потом переросла в страсть запечатлевать приходящие ко мне образы в строках прозы. От отца мне перешли его безбашенная дерзость, которая совершенно не вязалась с моей внешностью. Я был высок, тщедушен, не проходящая с детства аллергия делала взгляд моих водянисто синих глаз доставшихся от отца, всегда затуманенным, а нос неизменно имел красноватый оттенок. Я рано начал курить, рано попробовал алкоголь и вкус женщины. Учился посредственно, но всегда был хорош в гуманитарных науках. В написании школьных сочинений мне не было равных. Окончив школу, я без труда поступил на журфак. Это была совершенно другая жизнь. Здесь я испытал первую сильную любовь к женщине, которую вскоре затмила другая, более сильная любовь к наркотикам. Здесь в эксперименте мне не было равных. Я попробовал все наркотики, которые были созданы землей и человеческим интеллектом. Я употреблял наркотики, продавал наркотики, я был гуру, о наркотиках я знал все и даже больше. Потом была полиция, пара месяцев тюрьмы, нарколечебница, отчисление из университета и болезненное восстановление. Журфак я закончил через шесть лет вместо положенных пяти. Мне было двадцать пять, но в душе мне было все сорок. Устроившись в одну местную газетенку, я начал скучное прозябание, пописывая третьесортные статейки о жизни нашего города. Это была духовная тюрьма. Я начал пить и так бы скурвился в социальной канаве, если бы не одна встреча в баре.

Ей было тридцать, она была старше, что совершенно не вязалось с ее юной внешностью. Ее звали Муза. Как то в одну из пятниц мы в очередной раз напились, отлично потрахались , а утром, принеся мне кофе и бокал белого, она спросила - как долго ты собираешься продолжать сливать себя в сточную канаву? У тебя отличный язык, ты интересный рассказчик, попробуй писать. Это был переломный момент в моей жизни. Две недели я ходил сам не свой, перестал пить. Что то зрело во мне, что то росло. В какой то момент это стало больше меня, я стал задыхаться и должен был выпустить это наружу. Я послал на хуй главного редактора, уволился с работы. Взял ноутбук и уехал на дачу, заперся там на два месяца и начал писать. Вернулся в город я уже поздней осенью с увесистой папкой моей первой работы, в трех местах меня послали к черту, в четвертом послал всех я.

Музу я встретил в баре, компанию ей составлял долгий коктейль, судя по ее меланхоличной улыбке, подтоплена она была изрядно.

Ее первыми словами было - Ты думаешь, я удивлена? Ты типичная свинья, как и все эти зомби с яйцами - держа в руке стакан и оттопырив указательный палец она провела в воздухе полукруг и сделала глубокий глоток.
– Что думает о себе мужчина, исчезая вот так, вдруг, развеивается в воздухе как младенческий пук? Или тебя поманила кровь предков в дальние моря? Где носило твою тощую задницу?

Я заказал двойной ром и сидел молча, давая ей выговориться. Ее несло. Мое молчание начинало ее выводить из себя. Первая сигарета за последние сутки принесла мне головокружение и ощущение легкой невесомости. Сделав глоток рома, я развернул ее к себе и заткнул ее милый ротик глубоким поцелуем. Едва мой язык достиг ее неба, как в него вонзились резцы зубов. Боль заволокла мой рассудок. Я издал жалобный стон и был освобожден. Рот стал наполнять сладковатый привкус крови. Ром был моей анестезией. Я заказал еще, мы сидели молча, бессмысленно глядя друг на друга через зеркало стоящее за рядом початых бутылок.

Мои несколько месяцев творческой сублимации совпали с ее воздержанием. Трахались мы неистово и самозабвенно, сперва начав в темной подворотне возле бара, потом в такси и остановились только с рассветом, обнаружив себя лежа на разорванной простыни и вышедшей от раскачиваний на середину спальни кровати. Я был прощен когда Муза узнала, с кем я изменял ей, отсутствуя месяцы. Она знала, что причастна к этому, знала, что положила начало чему-то стоящему. Я, Муза и мое творчество, мы стали шведской семьей. Она ушла, прихватив мою писанину, а уже вечером она позвонила мне и выпалила полный план действий по продвижению моего слова в массы. Работая маркетологом на местном радио, она имела неплохие связи и уже через месяц вышло несколько глав моей вещи в периодике, через полгода вышла в печать моя книга. Успех был коротким. Книга вскрыла пару социальных гнойников, о коих принято было молчать. Те, кого это касалось, бились в истерике. Бывшие комсомольцы в рясах и Ролексах, склонные к религиозному экстремизму, педофилии и крайним проявлениям гедонизма, требовали для меня костра инквизиции. Но весь этот тошный шум, как водится, был отличным маркетингом для моей книжонки. Не будь этого, успех был бы иным. Похоже, я был одним из немногих, кто не видел в ней таланта автора. После всей этой возни последовал кризис, творческая пустыня, бродя по которой в поисках вдохновения ты забываешь кто ты, зачем все это и что делать дальше.

В моем городе становилось тесно. Если ты собираешься потратить себя на творчество, нужно менять места обитания, так как только посредством этого твоя жизнь будет наполняться новыми образами. Если ты пишешь о жизни, ты должен проживать ее на все сто. Живя шаблонно, без обретения, потерь, боли, не пропустив через себя всю палитру чувств, не напишешь сколько - нибудь стоящей строчки.

Мою работу заметили те, кто нужен нам иногда, что бы оседлать успех. Появилась перспектива выпустить книгу в одном столичном издательском доме. Я не из тех, кто с раболепным трепетом мечтает о Москве, благодаря бабушке у меня об этом городе дурные воспоминания с детства. Я был там с ней в одну из зим, когда учился в начальных классах. Этот город отложился в моей детской памяти ледяным ветром на каменной Красной площади, длинной, серой очередью в мавзолей, иссушенным трупом дедушки в гробу и утомительном блуждании по душным галереям Третьяковки.

В школе у меня был товарищ, круглолицый, розовощекий увалень Сашка Бергман. Мы жили в соседних домах и регулярно шкодили в близлежащих окрестностях. Его родитель был дипломатическим чиновником. Какое то время они жили в Японии, лет десять назад его отца перевели в МИД в Москве. Лет пять спустя, отца перевели в посольство в Берлине. Сашка частенько звал меня в гости, так как из-за работы был вынужден остался один в Москве в двухсотметровой квартире на Денежном переулке.

2.

Собрав чемодан, не сказав Музе не слова, я исчез. Июль был шикарным, умеренно теплым днем и бодрящими короткими ночами. Солнце, едва закатившись за горизонт, вскоре выпрыгивало снова, создавая иллюзию бесконечного дня. Мой оставшийся с детства скепсис к этому городу растворился в экстазе безмерной любви к нему. Москва, эта не стареющая шикарная бабища влюбляла в себя. Она становится благоприятной почвой для твоих талантов, пороков, и тайных желаний. Она прекрасна в своей эклектике и еще сохранившемся, но бесследно исчезающем духе провинциальности в подворотнях старого города.

Итак, на пару-тройку недель я поселился у Сашки. Мой друг детства Сашка Бергман родился и вырос в условиях беззаботной сытости. Его родитель дал ему все, кроме собственного мнения и веры в себя. За высокомерной личиной сытого буржуа, скрывался маленький, испробовавший всю горечь родительских оплеух мальчик, настолько приученный жить по указке отца, что даже испытывал затруднения при выборе блюд в ресторане, фильма в кинотеатре, пиджака в модном бутике, вина, даже с выбором женщины ему требовалось мнение людей вызывающих у него доверие, а с этим, были особые сложности, ибо ко всему числу его темных странностей он был еще и параноиком. Как и я, впрочем, как большинство избалованных детей, Сашка обожал разного рода удовольствия, но не знал, как дотянуться до большинства из них. Хорошая должность во Внешэкономбанке, полученная по протекции отца, давала ему приличный доход, но он напрочь был лишен вкуса и воображения, что бы получать удовольствие от заработанных денег. Вместе мы стали завсегдатаями близ лежащих баров и ночных клубов. Картина стала обыденной, когда ты лежишь в ванной, вокруг тебя пена, две голые студентки МГУ или Гнесинки, на худой конец МАРХИ, бесстыдные, алчущие развлечений, рядом бутылка "Мадам Помари", в бокалах искрится божественный напиток, мозг подобно вулкану фонтанирует эйфорией от снюханого кокаина, ты держишь мокрыми руками косяк первоклассной марихуаны даже не представляя, что мог бы заниматься чем то еще. Сашка почувствовал, что такое быть плохим парнем, его несло, я выпустил из него на волю гнедого жеребца. Он стал сорить деньгами, нюхать кокаин в туалете банка, трахать секретаршу и всех доступных коллег по цеху, наконец-то он начал жить. Время летело с сумасшедшей скоростью, три недели моего пребывания на правах гостя переросли в три месяца. В один из осенних дней, к нам обоим будто вернулось сознание. Месяц жизни совершенно был стерт из памяти, попытка восстановить цепь событий была тщетной. Сашка решил завязать с пагубными пристрастиями, и, в один миг, превратился в неврастеничного параноика. Он стал подсчитывать полученные от моего проживания с ним убытки. Разбитые зеркала, трещины на унитазах и раковине, пробитая моим кулаком в спальне и головой в прихожей стена из гипса, по его утверждениям конечно. Я, как человек помнящий только хорошее, просто не держал подобное в голове. В общем, набежала кругленькая сумма. Если бы он мог посчитать убыток за обоссанный мной в пьяном угаре антикварный шкаф, он бы это сделал. Он превратил мою жизнь в кошмар, придираясь ко всему в квартире, где я оставлял свой след. Однажды утром, он поднял шум из-за капель мочи на стульчаке, в которые угодила его задница. Но с утра меня там не было, это был он сам. Ситуация становилась критической. Я понял, что сдерживать желание отпинать его заплывшее мещанским жирком тело, больше нет сил, я решил сваливать. Но прежде нужно было зайти в бар, уйти от трезвости ума и немного подумать, так как дела мои были чертовски запущены. За несколько месяцев я не написал ни строчки.