Чтение онлайн

3.

Состояние внутренней пустоты подобно пустоте ночного бара днем, когда в некогда шумном, полном безумия, разогретом всем содержимым барной карты аду, царит унылая тишина. Играет легкий блюз, ленивый бармен лениво наливает тебе пиво. И реальность вокруг тебя уныла и тягуча как сопли плачущей студентки по утраченной девственности. И тогда, сделав несколько глотков отличного эля ты понимаешь, что это не то. Заказываешь двойную бурбона, двойную бурбона, двойную бурбона, двойную бурбона, и, обнаруживаешь вокруг себя начинающееся безумие, и себя его частью. И понимаешь , что на улице уже ночь и ты уже в аду и ад этот тебя принял. Играет Хендрикс. Ты уже начинаешь видеть Ее. Она еще не так прекрасна, как будет через пару порций, а через пару порций ты уже уверен в случившемся счастье, которое обернется твоим похмельным кошмаром. И только бутылка стаута из холодильника вернет тебе желание продолжать эту агонию. И снова ты обнаруживаешь себя в тишине ночного бара, и снова холодное темное в разложенном на молекулы желудке и снова двойной бурбона и снова и снова и снова. И ты ползешь в этом замкнутом цикле, пока неведанная сила не выплюнет тебя на тротуар неизбежной реальности, ибо удирая от нее, ты бежишь к ней. И дождавшись тебя за следующим углом, она мстит тебе, бьет в уязвимые места. Реальность, это строптивая баба не терпящая измен. И будучи сама не идеальна, она требует от тебя соответствия ее представлению о нормальном и, чем больше ты стараешься для нее, тем больше у тебя шансов вернуться в темный полумрак бара, где тебя уже заждалась унылая пустота, твои двойные и прочие неизбежности.

Мой любимый бар "Улица Бурбона" был открыт круглые сутки. Его наводняла праздная, разношерстная публика. Вечером ребята с хорошими гитарами, ламповым звуком и чувством прекрасного, исполняли Чака Берри, Блэкмора, Джими Пейджа. Ближе к двенадцати ночи воздух здесь сгущался, внутри и снаружи стоял гул пьяных диалогов, играл рок-н-ролл, на стойку бара выползали студентки в красном бикини, коблах и призрением на лицах. Они извивали в танце свои гибкие кошачьи тела, доводя до безумия мужскую половину бара. Эпоха гламура нулевых ушла, на смену ей стала приходить интеллектуальная сдержанность новой культуры, где демонстрация твоих финансовых возможностей становилась дурным тоном. В баре вроде этого, ты мог встретить интересного собеседника, скрывающегося за нарочито простоватой личиной. Женщины здесь были открытыми, по-хорошему сложными и не обремененные предрассудками.

Я сидел за стойкой и потягивал пятую порцию бурбона. Мысли не шли. Рядом освободилось место и на него запрыгнула анорексичная брюнетка. Она болезненно улыбнулась, заглянув мне в глаза. Вид у нее вызывал сочувствие, и, этот взгляд, он был мне знаком, за такой взгляд я мог отдать страждущему последние деньги. Она пила Кровавую Мери. Первый коктейль зашел в нее залпом. Делая глоток из второго, она смотрела на меня ожившим взглядом, в ее глазах появился похотливый интерес, жесты стали жеманными, стали проявляться подростковые ужимки. Ее история не отличалась от большинства услышанных мною любящих выпивку молодых девиц в этом баре. Обеспеченные родители зацикленные на материальном, не понимающие, не испытывающие интерес к ее жизни, усталость от всей этой бессмысленности в окружении достатка и кажущейся беззаботности. Уродливая личная жизнь, строящаяся на доверии к меркантильным подонкам. Наркотики, алкоголь и, как следствие, отчуждение семьи, отказ в помощи и деньгах. Все в таком духе. Алкоголь прилил кровь к ее вагине. Она приблизилась ко мне поближе и уже думая о моем члене спросила

– Чем ты занимаешься?

Я ждал этот вопрос, он является ключевым даже для таких профур, он определял твой статус, а это важно, когда ты планируешь нажраться за чей-то счет.

– Я писатель.

– Писааатель - она вложила в это столько иронии, сколько смогла.
– И о чем же ты пишешь, писатель?

– О людях, о потерянных, заблудших душах.

Она нарочито надула губки

– Таких как я?

– Да, и таких.

– Ты должен дать мне почитать свои рассказы, я слышала, что через них можно познать душу писателя.

Какая проницательность подумал я и ответил

– Нет, они слишком личные. Если я сейчас попрошу снять с себя трусы для меня, снимешь?

Она молчала, глаза наполнились изумлением и гневом

– Вот видишь, нет, а обнажить душу сложнее, чем снять трусы.

Я заплатил за ее выпивку и вышел из бара в наполненную звуками и людьми улицу. Пройдя несколько кварталов, скурив пару сигарет я не придумал ничего лучше, как вернуться в "Улицу Бурбона". Анорексичка исчезла. Помещение наполнилось так, что к стойке было не пробиться. Взяв еще бурбон, я стал наблюдать за пьяной парочкой танцующей на маленьком пяточке танцпола. Играл шикарный блюз Джимми Хендрикса. Рядом со мной стояла пара тощих хипстеров, они пили эль и говорили об искажённом понимании изобразительного искусства. Слега заплетающимся языком один вещал

– Многие думают, что им понятен Босх, все эти искусствоведы, специалисты христианской символики. Но я тебе скажу, если ты не знаком с ЛСД, Босха тебе не понять, именно так до меня дошло, и, это не вызывает сомнения, Босх знал эффект плесени спорыньи которая образуется на пшенице и ржи! В те времена отравление ею было делом нередким, из спорыньи синтезировал лизергиновую кислоту Хофман. Я говорю тебе, Босх торчал на лизергине - он отвратительно заржал - по этому, ему были доступны образы, которые он оставил на своих триптихах!

Звучало убедительно. На противоположной стороне бара я увидел пристально изучающего меня человека. Что - то в его внешности было средиземноморское, эллинское. Чем-то он отличался от всех присутствующих здесь. Он был трезв. Этот взгляд был мне отвратителен, и я начал движение сквозь толпу в его направлении. Он заметил мое приближение, допил из стакана воду и вышел на улицу. Через несколько секунд я вышел за ним, но он исчез. На улице творилась вакханалия, вход ночной клуб напротив был облеплен людьми, кто то блевал неподалеку, там же двое тискали бухую девицу. Рядом подперев стену стоял Сашка.

– Ты бросил меня - сказал он, когда я приблизился к нему в упор.
– Вот кто ты после этого? Что-то я так набухался. Ты ушел, телефон не взял, дилер сука не отвечает, кстати, у тебя случайно нет кокса?

Кокса у меня не было. Благоразумие вернулось к Сашке ненадолго.

4.

Новый день я встретил далеко за полдень. Похмелье, самобичевание, бокал примеряющего с жизнью шампанского. Нужно было выходить из порочного круга. Возвращение домой не рассматривалось, этот этап жизни был в прошлом. Я прикипел к центру города и должен был остаться здесь. Для человека нуждающегося всегда находится в центре жизненных перипетий, это было единственно правильным решением. Я был согласен жить хоть на крыше, я не прихотлив, но крыша эта должна быть в границах старого города. Спальные районы, составляющие основную часть площади Москвы, выглядели непригодными для жизни, не смотря на встречающуюся местами вычурную буржуазность. Однотипные спальные районы, в своей серийной уебищности напоминали гигантские колумбарии с монструозными центрами потребления для человекоподобных существ, живущих в однотипных ячейках. Денег у меня оставалось немного. Получить аванс у издателя не вышло. Раньше я не мог представить себе прелестей жизни в коммунальной квартире. Для меня это был закрытый мир, о котором я знал только понаслышке. Первый адрес, куда я поехал смотреть комнату, находился в районе Третьяковки. Владельца квартиры звали Натан. Выплыв подобно дирижаблю из-за угла, он надвигался на меня грандиозной скалой. Его жир начинал свое волнистое движение от подбородка и переходил вниз, погребая скелет этого человека под слоем немыслимой биомассы. Его тело на три четверти заполнило собой кабину лифта. Я набрал воздуха заходя внутрь, ибо тело это было преисполнено чудовищного смрада. Лифт крякнул и нехотя потащил нас на последний этаж. Выйдя, я сразу угадал дверь. Она была на порядок отвратительней остальных. Натан боком пролез в дверной проем, предложил войти мне. Запах внутри был чудовищным. Здесь явно варили шурпу из украденных в соседнем дворе детишек. Сдерживая тошноту, я вошел. В большой, с облезлыми стенами прихожей стояло точь в точь огромное как Натан, но с первичными женскими половыми признаками существо. У нее были усы, а на подбородке из родинки размером с перепелиное яйцо пикантно торчал пучок седых волос.

– Это моя мама, Сара Натановна - виновато произнес Натан.
– Она живет здесь и занимает две комнаты из четырех, в другой комнате живет молодой юрист, его сейчас нет.

Сара Натановна смотрела на меня с неподдельным отвращением.

– Кого ты нам привел, Наташа, посмотри на этого хлыща, он ведь будет нажираться и водить баб! Она смотрела на него как смотрит хозяин на нагадившего пса. Потом открыла рот и стала хохотать.

– Я шучу, голубчик!
– крикнула она мне - Наташа, покажи ему комнату!

Я нащупал рукой дверь и вышел на лестничную площадку, и, не дожидаясь лифта, сбежал по лестнице вниз под громыхающий по подъездным стенам хохот Сары Натановны.

Несколько других коммуналок были идентичны, их населяли потусторонние существа со страниц Мамлеевских произведений. Входя в эти преисподние, ты оказывался в другом измерении, где антропоморфная жизнь была подчинена нечеловеческим правилам выживания. Эти человеческие норы были разбросаны по всему старому городу. В то время, когда человечество осваивало двадцать первый век, здесь, за пафосом центра, за его фасадом, в каменном чреве ютилась замершая сто лет назад жизнь. К хорошему прикипаешь, длительное пребывание в квартире, где ты почти один на две сотни метров быстро становится делом нормы. Необходимость что-то менять была мучительной, но выбора не было. Зависеть от инфантильного параноика было делом забавным, но это уже утомляло. Я нашел приличную комнату в трехкомнатной квартире на Белорусской. Хозяин был молодой, идеально воспитанный, складно говорящий мажор. Он так заботился о своем благочестии, что старался быть безупречным во всем. Ему нужно отдать должное, квартира была идеальной и жильцов он подбирал под стать себе. В одной комнате жил молодой актер из "Гоголь центра" Артем Х. во второй, ушедший от жены начинающий психотерапевт, специализирующийся на семейных отношениях Гарик С.. Моя комната была аскетичной. Спать в ней предлагалось на круглом огромном матрасе, лежащем на полу, был зеркальный шкаф, рабочий столик, диван, стилизованный под моду семидесятых, крохотный холодильник в стиле модерн, допотопный телевизор. Два окна комнаты смотрели на пешеходную улицу с магазинчиками и уличным кафе, вдалеке монструозной доминантой высились небоскребы Москоу Сити.

Переехал я тихо, оставив Сашке примирительную сумму денег на тумбочке прихожей. Моей реальностью стал мигающий курсор на пустом поле листа. Были идеи, но мысль отказывалась предавать им осязаемую форму. Я перестал пить, это не помогало. Чистое сознание делало меня уязвимым к моим страхам, я был чувствителен подобно человеку с содранной кожей. Я выходил утром на улицу, заказывал чашку латте в кафе напротив дома, и часами бессмысленно сидел, глядя на куда-то хаотично несущуюся толпу людей улавливая занимательные образы и перенося их с помощью карандаша на листы блокнота. Рисование меня успокаивало. Иногда я брал книгу и проводил весь день в городе, бесцельно блуждая по тихим улицам.