Лаборатория империи: мятеж и колониальное знание в Великобритании в век Просвещения
Шрифт:
Статистика шотландских кланов приносила ответы на ряд проблем, связанных с ходом продвижения реформ, образовательной и религиозной политикой, демографическим потенциалом тех или иных кланов Хайленда. На местном уровне она служила более конкретным целям, помогая определять объемы финансирования школ с обязательным преподаванием на английском языке, число протестантских священников и управляющих конфискованными имениями [750] . При этом помимо информативной эти комментарии играли и правовую роль, так как фиксировали принадлежность горца к тому или иному клану (если речь идет об обозрениях, составленных до принятия в 1747 г. акта об отмене наследственной юрисдикции), к той или иной социальной группе — рядовым клансменам, тэкменам, вождям и магнатам (если речь идет о мемориалах, составленных после отмены наследственной юрисдикции и ликвидации военных держаний) [751] .
750
Так, например, Дэвид Брюс предлагал определенные суммы финансирования деятельности преподобных и учителей приходских школ в Хайленде, исходя из необходимого для успешной евангелизации (важной составной части «цивилизации» края) количества этих приходов, которое, в свою очередь, высчитывалось исходя из установленной численности населения гэльской окраины, а также количества частных хозяйств в конфискованных имениях или на землях Короны вблизи от прихода (THS. Р. 154–156). О том же, а также о повышении эффективности судебных преследований в крае (выделение новых судебных округов для заседаний Сессионного суда Шотландии в Горной Стране), исходя изданных о численности населения в каждом приходе, писали и более влиятельные персоны — командующие королевскими войсками в Шотландии и видные представители гражданских властей: Anne W. Memorial Concerning the Disaffected Highlands [вложено в: Duke of Albemarle to the Duke of Newcastle. Edinburgh, November 15, 1746] // AP. P. 309; Bland H., Fletcher A. Proposals for Civilizing the Highlands [вложено в: Lord-Justice Clerk to the Duke of Newcastle. Edinburgh, December 14, 1747] //AP. P. 487–488, 490; Memorial concerning the Highlanders, Sherifships, Vassalages and etc.: of Scotland. Edr. 25 Janr: 1725. 3. The Scroll of one sent of the above Duke to the Viscount of Townshend Secretary of State // NAS. MKP. GD 124/15/1264/4. В то же время Никол Грэм из Гэртмора акцентировал внимание в первую очередь на необходимости изменить характер экономического развития Горной Страны и отталкивался от данных социально-экономического анализа «Хайлендской проблемы» (Graham N. Op. cit. P. 355–359). Самый широкий подход к применению выявленных благодаря политической арифметике сведений в процессе социальной инженерии в Хайленде демонстрируют отчеты управляющих конфискованными имениями: Report to the King by the Commissioners for managing the Annexed Estates in Scotland. Edinburgh, November 5th, 1755 // BL. NP. Correspondence of the Duke of Newcastle. Add. Ms. 33,050. P. 433–440.
751
Британское государство в этом смысле пребывало в том же состоянии «поисков населения» на имперских окраинах — фиксации его численности, географии расселения, этнических, культурных особенностей — в административных, военных и фискальных целях, что и другие страны Европы: ср., например, с переписями ясачных народов и подготовкой этнографических карт в Российской империи в том же XVIII в.: Кадио Ж. Лаборатория империи: Россия/СССР, 1890–1940. М., 2010. С. 31–32; Петронис В. Pinge, Divide et Impera: взаимовлияние этнической картографии и национальной политики в позднеимперской России (вторая половина XIX века) // Imperium inter Pares: роль трансферов в истории Российской империи (1700–1917): Сб. ст. / Ред. Мартин Ауст, Рикарда Вульпиус, Алексей Миллер. М., 2010. С. 309–312; Slezkine Y. Naturalists Versus Nations. Eighteenth-Century Russian Scholars Confront Ethnic Diversity // Representations. No. 47. Special Issue: National Cultures before Nationalism (Summer, 1994). P. 170–195; Vermeulen H.F. Early History of Ethnography and Ethnology in the German Enlightenment: Anthropological Discourse in Europe and Asia, 1710–1808. PhD Thesis. University of Leiden, 2008. P. 271–286.
Но, кроме того, статистически организованные данные об экономическом уровне, политической ориентации, этнической, культурной и религиозной принадлежности горцев, как в «Горной Шотландии в 1750 г.», способствовали формированию представления о британской нации, основанного еще и на распределении населения в соответствии с тем или иным уровнем его «цивилизованности». Политическая арифметика Хайленда позволяла властям на конкретном и весьма актуальном (с военно-политической и, несколько позже, с колониально-практической точек зрения [752] ) примере уточнять набор характеристик идеального подданного — британца, которого власти желали бы видеть в метрополии, колониях и на гэльских окраинах [753] . Именно такую работу по конкретизации желаемой британской идентичности и административному воображению идеального подданного (одновременно как результат и активный участник колониальной экспансии Лондона) вели комментаторы в Горной Стране.
752
Фредрик Джонссон пишет о том, что во второй половине XVIII в. многие сторонники политики «улучшений» в Хайленде указывали, что властям следует обратить внимание не на далекие заморские колонии, а на Горную Шотландию, способную стать экономически успешной, самодостаточной с точки зрения военной защиты и лояльной внутренней колонией (особенно актуальной такая риторика стала в связи с Войной за независимость американских колоний от британской Короны) (Johnsson F.A. Op. cit.). Справедливости ради следует отметить, что в действительности эти идеи высказывались и прежде, хотя и не занимали особого места в дискурсе «Хайлендской проблемы». Так, Данкан Форбс из Каллодена после подавления мятежа якобитов в 1746 г. писал о Горной Стране в контексте колониального сравнения с британскими Индиями, а инспектор конфискованных имений в крае Дэвид Брюс задавался в 1750 г. вопросом: «Разве Британия не вкладывает гораздо большие суммы в колонии за океаном, которые и вполовину не так важны, как цивилизация и улучшения этой части Британии, которая сама так долго досаждала и служила укором народу?» (Forbes D. Memorial Anent to the True State of the Highlands… P. 175–176; THS. P. 160).
753
Подробнее о формировании британской идентичности в контексте истории становления Британской империи см.: Colley L. Britons: Forging the Nation 1701–1837. London, 1992; Clark J.C.D. Protestantism, Nationalism, and National Identity, 1660–1832 // THJ. Vol. 43. No. 1 (Mar., 2000). P. 249–276; Conway S. War and National Identity in the Mid-Eighteenth-Century British Isles // EHR. Vol. 116. No. 468 (Sep., 2001). P. 863–893; Steffen L. Defining a British State. Treason and National Identity, 1608–1820. Basingstoke; New York, 2001. P. 69–98; Plank G. An Unsettled Conquest: The British Campaign against the Peoples of Acadia. Philadelphia, 2001; Kidd C. British Identities before Nationalism. Ethnicity and Nationhood in the Atlantic World, 1600–1800. Cambridge, 2004; Bergmann M.D. Being the Other: Catholicism, Anglicanism and Constructs of Britishness in Colonial Maryland, 1689–1763. PhD Thesis. Washington State University, 2004; Stanwood O.C. Creating the Common Enemy. Catholics, Indians and the Politics of Fear in Imperial North America, 1678–1700. PhD Thesis. Northwestern University, 2005; Plank G. Rebellion and Savagery: The Jacobite Rising of 1745 and the British Empire. Philadelphia, 2006; McNeil K. Scotland, Britain, Empire. Writing the Highlands, 1760–1860. Columbus, 2007; Muller H.W. An empire of subjects: Unities and disunities in the British Empire, 1760–1790. PhD Thesis. Princeton University, 2010. О современном академическом и контекстном историческом понимании категории «подданный» в Великобритании в XVIII в. см.: Baranger D. Dossier: Citizenship II The Eighteenth-Century Citizen // European Review of History: Revue europeenne d’histoire, 7: 2 (2000). P. 251–259. О понимании подданства в Европе в Новое время см., напр.: Fahrmeir A., Jones H.S. Space and belonging in modern Europe: citizenship(s) in localities, regions, and states // European Review of History: Revue europeenne d’histoire, 15: 3 (2008). P. 243–253. При этом мы оставляем в данном случае за скобками (хотя, разумеется, имеем в виду) поистине огромный историографический пласт литературы, посвященной проблеме формирования британской идентичности в более узком значении островной идентичности в рамках британского юнионизма. Об историографических особенностях изучения этой проблематики см. подробнее: Апрыщенко В.Ю. Указ. соч. С. 24–34.
При этом военные и гражданские чины, ответственные за умиротворение и «цивилизацию» края, и заинтересованные представители местных сообществ также внесли свой вклад в это начинание, в полемике мемориалов и рапортов способствуя, в свою очередь, прояснению образа идеального управляющего и претендуя на то, чтобы быть таковым в представлении Лондона. Этот заочный, а иногда и открытый спор между вождями, чинами и генералами о том, кто лучше справится с решением колониальных и окраинных проблем, во многом был спровоцирован значительной ролью, которую военные сыграли в решении «Хайлендской проблемы». Правительству предстояло взглянуть на хайлендскую политику как на политику кадровую.
Глава 4
РЕФОРМИРУЯ ПЕРИФЕРИЮ: РЕШЕНИЯ «ХАЙЛЕНДСКОЙ ПРОБЛЕМЫ»
Для «шотландских» чинов, их агентов и информаторов, Короны и правительства в Лондоне умиротворение и «цивилизация» Горной Шотландии являлись в равной мере и практической (военно-политической, социально-экономической), и теоретической (идеологической, морально-нравственной) проблемой. Вопросы, связанные с политэкономией «Хайлендской проблемы», оказывались неотделимы от общего взгляда на строй цивилизации в Горной Стране, в конечном итоге обосновывая претензии заинтересованных сторон на компетентное управление гэльской окраиной.
Неприязнь британских администраторов к феодально-клановой системе объяснялась не только сомнениями в лояльности многих вождей, магнатов и их вооруженных «приверженцев». Вожди и их «дунье-вассалы» олицетворяли собой тот тип управления, который ставил под сомнение цивилизаторские способности ответственных за умиротворение Горного Края чинов и перспективы заключенной в 1707 г. Англией и Шотландией унии.
Кроме того, Лондон, разумеется, не желал мириться с наличием конкуренции государственной власти со стороны института наследственной юрисдикции и баронских судов. Представление о Хайленде кланов как о заповеднике исторически изживших себя «варварских» норм и традиций отчасти было данью эпохе Просвещения и распространенным стереотипам восприятия горцев. Однако нельзя отрицать подпитывавшейся этим соображением веры администраторов в Горной Шотландии в модернизационный, «цивилизующий» потенциал Великобритании.
Перенесенные в общебританский контекст, эти идеи развивали небесспорное представление о рядовых клансменах как «естественной опоре» Короны, которым руководствовались самопровозглашенные и назначенные таковыми официально эксперты в области социальной инженерии в Хайленде [754] . При таком подходе горцы, обретавшие стараниями реформаторов осознание своей независимости от вождей и магнатов, становились «благонадежными», «полезными» и «лояльными» подданными Соединенного Королевства, объектом снисходительной заботы властей [755] .
754
Такой подход получил особое распространение после подавления последнего мятежа якобитов 1745–1746 гг., во многом он был связан с переходом властей к решительным шагам в решении «Хайлендской проблемы». Практически все мемориалы, рапорты и обозрения, составленные после разгрома «младшего Претендента» под Каллоденом, отражают это мнение: см. Приложение 1.
755
См., напр., мемориал двух самых деятельных реформаторов в Горной Стране во второй половине 1740-х — первой половине 1750-х гг., командующего королевскими войсками в Шотландии генерала Блэнда и лорда-клерка Сессионного суда Шотландии Эндрю Флэтчера: Bland Н., Fletcher A. Proposals for Civilizing the Highlands [1747] // AP. P. 480–492.
Перспективной целью ответственных за умиротворение Горного Края чинов было не уничтожение, а пересоздание горской идентичности на британских началах (при этом протестантизм и лоялизм были минимально возможными требованиями). И многие достаточно ясно (в теории, на страницах многочисленных мемориалов, отчетов и рапортов) представляли себе того «идеального» подданного, к появлению которого должна была в будущем привести их политика.
С другой стороны, следует обратить внимание на внутреннюю противоречивость программ «цивилизации» Горной Страны. Предлагая реформировать социальные отношения, они тем не менее рисовали довольно статичную картину горского общества — аграрного по преимуществу, с ограниченным набором развиваемых форм хозяйственной деятельности (рыболовство, скотоводство, земледелие) и без учета последствий взаимосвязи между миграционными процессами (отбытие горцев в Америку в качестве новых колонистов или рядовых и офицеров хайлендских полков) и новым форматом отношений между вождями и их клансменами (превращение первых в обычных лендлордов привело к сгону многих арендаторов с земли в результате политики огораживаний). Идея о нерасторжимой связи горцев с клановыми землями получала слишком большой вес в построениях реформаторов, часто игнорируя принцип экономической свободы (от феодально-клановых отношений), за который они же сами и ратовали [756] .
756
См., напр.: Bland Н., Fletcher A. Proposals for Civilizing the Highlands [1747] //AP. P. 480–492.
При этом не вполне ясным оставалось место, которое отводилось в перспективе вождям. Несмотря на призыв к предельному ограничению традиционного влияния местной элиты, комментаторы не планировали радикального обновления социальной структуры в Горной Стране, устранения из нее вождей, их «дунье-вассалов» (тэкменов) и «младших вождей». Более того, вплоть до последнего мятежа якобитов 1745–1746 гг. они рассматривались властями как представители местной администрации — весьма своеобразной, но вполне эффективной и очень дешевой с точки зрения казенных расходов на ее содержание [757] .
757
Вождей и магнатов долгое время пытались либо назначить ответственными за поведение их клансменов и вассалов (такие идеи содержал, например, «Акт о кланах», принятый в 1715 г. и, по мнению некоторых исследователей, спровоцировавший представителей местных элит поддержать мятеж 1715–1716 гг.), либо возложить на них ответственность за поддержание порядка в Горной Стране через распределение лорд-лейтенантств и сохранение наследственной юрисдикции: A Memorial from the Commissioners of Enquiry in Scotland to The Right Honorable The Lord Viscount Townshend, one of His Majesty’s Principal Secretaries of State. October 5, 1716 // TNA. SP 54.12 (220B/547-550). См. также 2-й параграф 3-й главы.
И даже после разгрома «хайлендской армии» «младшего Претендента», когда первоначальный приступ страха за «революционное устроение» (результаты Славной революции 1688 г.) и протестантское престолонаследие отступил от стен Лондона вместе с бежавшими в шотландские горы мятежниками, оказалось, что для ответственных за умиротворение Горного Края чинов одни из самых удобных партнеров по переговорам в деле решения «Хайлендской проблемы» — это вожди [758] .
Таким образом, и до, и после грозного «сорок пятого» (последний мятеж якобитов 1745–1746 гг.) гарантом преобразований реформаторам виделась компетентная и энергичная власть, способная направлять устремления местных элит в нужное Короне и правительству русло. Однако сочетание устойчивой заинтересованности Лондона в решении «Хайлендской проблемы» и влиятельных и способных людей на ответственных должностях в Горной Стране являло себя крайне редко вплоть до высадки в Шотландии 23 июля 1745 г. принца Карла Эдуарда Стюарта. Преуспев в правовой, юридической изоляции (как им казалось, благотворной) горцев от их традиционной социальной элиты после разгрома «младшего Претендента» 16 апреля 1746 г., реформаторы еще должны были обеспечить иные, более действенные источники влияния на эту весьма консервативную и замкнутую среду.
758
При этом речь идет не только о лояльных представителях местных элит, поддержавших Лондон и содействовавших герцогу Камберленду и его преемникам в Хайленде в умиротворении и «цивилизации» края, но и о тех прежде поддерживавших якобитов вождях, которые охотно включились в финансово выгодное предприятие по набору хайлендских полков для службы на континенте и за океанами всего через десять лет после разгрома «младшего Претендента» под Каллоденом, с самым началом Семилетней войны (Dziennik М.P. The Fatal Land: War, Empire and the Highland Soldier in British America, 1756–1783. Vols. I–II. Unpublished thesis for the degree of Doctor of Philosophy in History. Edinburgh University, 2010).
Политики и политика «политики знания» в рамках хайлендской политики Лондона (несмотря на каламбурный характер самой этой фразы) в этой связи привлекают особое внимание. В предыдущих главах речь шла о том, какие характер и формы приобрели интеллектуальная колонизация Горной Шотландии и, соответственно, британское присутствие в Горной Стране. Самое время выяснить, почему они приобрели в крае именно такие характер и формы, о которых шла речь в разделах, посвященных географии, этнографии и политэкономии «Хайлендской проблемы».
Необходимо проанализировать механизмы и подоплеку этих процессов на уровне принятия решений по умиротворению Горной Страны. Два вопроса при этом имеют особое значение. Первый связан с инверсиями «цивилизации» Хайленда: почему в заочном споре вождей, чинов и генералов (на страницах мемориалов, отчетов и рапортов, отправлявшихся в Лондон) о том, кто лучше справится с решением «Хайлендской проблемы», победу одержали военные? Второй вопрос состоит в том, каким образом командующие королевскими войсками в Шотландии поддерживали административный авторитет армии «красных мундиров» вплоть до окончательного исчезновения вооруженной якобитской угрозы в Горной Стране к концу 1750-х гг.