Чтение онлайн

Зачастили снежные схватки, матерела зима. Свистоплясами льдовыми день зависал. Над домами, полями, надеждами солнце куражилось.

Путник вошёл в реку. В город. Его схватили, связали жилистые люди, посадили в самолёт, раздели. Записав личный регистрационный номер, кинули человеческую тушу вниз; полёт километр. Сброшенный догадался: прицел направлен на городскую площадь. Летел вниз, пощипывая лавровый венок. Друг-ветерок пытался задержать паденье, но, истощённый вчерашними грозовыми работами, не смог. Внизу появилось липкое и чадное облако. Пролетел сквозь, ободрал тело о спящие льдинки, провалился дальше, как сквозь крышу университета. До земли километр.

Стая уток влетела отдохнуть на сетчатке, пощипать колбочки. Прошла секунда падения. Руки посинели, пальцы сжимали самих себя и воздушные клокоты.

Туловище вибрировало в законе. Вторая секунда затерялась. Посмотрел на часы: сорок семь часов, сто пять. Перевёртышем зачастил в воздушных ямах в детской колясочке по воронкам. Лицо вверх, и дума растекается оранжевыми кругами.

Бисеринки глаз блестят с площади, ждут окончания полета. С бамбуковыми пиками в руках оттаптывают танец. При очередном повороте-кувырке из горла кусок лёгкого, с фурычущим звуком растёкся куполом парашюта. Парашют вытащил трахеи, сердце, тонко стренкнул мочеточник. Стропы не выдержали, лопнули, и полая кукла влетела в секунду номер три. Летела, вспомнила себя. Жажда заставила вступить в борьбу за.

Сорвал волосы с головы. Пытался сделать на руках нечто вроде оперения. Прилепленные на слюне волосы стали удлиняться. Хаотичное падение стало плавным. Длинные клоки волос развевались за человеческой фигурой. Она перебирала зубами нитки воздушных течений, подкармливая себя шумом сферических запустений, влекла свой разум к столику прошлых лет.

Секунда на исходе. Полутело пролетело над городом, окунулось в смакование холодных от росы садов: садовник выжигает себе глаз сигареткой за то, что кошка съела цыпленка. Вот девочка наловила лягушек, отстригает по лапке: болит живот; вот мальчик-малайчик оптическим стеклом греет свою бородавку; старуха жуёт лебеду, лесник завывает с волами, библиотекарь лудит горшок. Вот он видит себя вылезающим в мир, вновь залезающим: старцем дряхлым; он в поле… Лопата открывает новый простор – дом. Залезает в яму. Дождь. Яма заполняется водой и он, уже заглотивший конскую дозу снотворного, всплывает. Засыпая, откачивает воду, снова залезает в яму, закрывается и, набив рот суглинком, вспоминая матерную грудь, ощущая, как уснули ноги, пах, живот, не… а скорее радуясь удачному исходу-путешествию, поцарапывая глаза, позёвывая, покряхтывая, засыпая, ощущал, что к нему бегут с ищейками, над ямой кружат самолеты, объявлен розыск, тысячи добровольцев ищут его, он, выбрав вздох, вступил в пятую секунду падения.

На северном пляже врыт старухин столб. Тайна в виске. Курица на конских ногах с беличьими ушами заиграла на флейте-пикколо. Все разошлись по сторонам, песочный человек задумался: я пришёл в эту жизнь, как на работу. И что я получу за неё?

Туман первоначалия стал певцом скотобоен. Близкие пережевывали догадки об его отсутствии. Пятый год без лица, дождь затёк в отсутствие головы. Суетность звякала суставами. До дома далеко, дальше, чем. Путь среди сосен. Послышалась хищная речь супоеда: греходарность елейнейших благоусмотрении огорела завтра. Венера захирела, съев пирог с жареными завываниями. Лемуры облачились в кожу гиппопотама. Но как дойти? Может быть, отдохнуть? И ногоход вспомнил холостильщика, встреча случилась в день поклоненья адаманту. На торжестве много музыки, и даже Стимфалиды щекотали язычками арфу. Энгастримиты танцевали с Парками. Восковый носорог хохотал во фригийской мантии над Гримуаром. Начало шестой секунды.

Время пошло негромким ходом – дождь будет после, сон будет, будет копание ямы; когда он её закопает, попятится полем, к самолету, где ему снова предложат поверить: чёрное – белое. Белое – это чёрное. И если не согласится, то его бросят вниз, в хохот ветренных охов.

– Вы признаете вину? – Да?! – Что желаете в последний час? – Завести мотор!

Путник вспоминал. Вязкий предстоящий удар грудью об асфальт.

Он, слышно: ненавижу фотографов и поэтов. Первых за то, что с топорами гонятся за секундами, вторых – за эстрадную экзальтацию. Другое дело – летчик-испытатель, наездник облаков и профессиональный агнец!..вижу себя. Кабина самолета, вхожу в неё с чёрной повязкой на глазах. Рёв двигателя. Разбег. В конце взлётной полосы – бетонная стена. А те, кто посадил меня в кабину, думают, что я не вижу последние секунды взлёта…

Иду по листьям. Озеро, камни, часовня; ноги проваливаются в ямы, из них видны крики познанья. Осенний парк или лес, что или? Просвистела у виска стальная ласточка. Врезалась в огромный тополь – четыреста лет назад его прадед отморозил прическу и стал расти вширь, – разорвалась снарядом, тополь пал на взлётную полосу, по которой, спустя несколько лет, проскачут карнавальные всадники с разноцветными знаменами. Это начало экспедиции. А пока, закусив удилами с солёным льдом, взнузданные тени закрыли глаза в. По дорожке прокатился блестящий поднос с приклеенным сервизом.

Седьмую секунду рыбарь держал в зубах литургию лунно-асфальтовых песнопений. Но нарвал, скучая по титановому эпосу, проткнул плавунчика костяной пикой.

Игуана заплакала. Листопалый чешуеног, в шотландке из суринамского аспида, охотился в белолобой хмари на лысых павлинов. Игуана вспомнила быт 26-го фрагмента: медленно сколоченный мир: фабрика грез для гёрлз. Парад из вращений.

Уснула Она, свадьбу с проткнутым не сыграешь! Симультанизм авантюрной панорамы. Это было телопонимание телоподнимания. По пах-а-те тащился с томиком зуботычин графинно-чернильный каскадер, вспоминал смятого себя и рыбака. Далее следует рассказ ловца.

Я был тогда ещё не совсем ядозуб, но уже изящным. Однажды, не помню когда, в структуре временнодневности див, совсем юнашек, однажды вспомню —, встретившись с остро-красным канатом, уехал по его совету прокутить с вощёной кудлаткой сбережения головных чудес. Собрав ненужную медь и эмблемы, сели в подлетную лодку и никуда. Через год забыли дом. Через два были в горах.

Чужие руки общипали сердце огня. Ещё не забыты хвойные морозцы, а числовые отступления с воем волкодавным – давно переливали ртутные боли. Снег по горло берёз, пустое качание икоты. Вчера здесь был океан, огромные глаза на ниточках – новый вид-див: средь сосен угорела баба-яга, она смотрела открытки. Решила создать музей.

Пара героев всё мимо и мимо мигов – группа людей с биноклями ест орехи. Один с зеленой полосатой головой – всегда один. Дамское кольцо бликом щекочет глаз меч-рыбы. Король собирает ударения. Рыбак и Игуана счастливы: обжорливая юность ещё не подавилась костью. Сейчас они дом строят, чтобы было где чаесосам в жмурки играть с окороком в зубах. Ночью сквозь патину подвальных дымов носятся под землей стада диких конников с маленькими дедами-заморозками. Затем пришёл парикмахер в виде резинового шкафа. Высотные дома легли на спину, ночью в музее мелодий южных краёв губы обветрены вопросом. Психея льёт из светильника горящее масло в рот Аму-Дарье-Муру. Академик изучает кариес у точки с запятой. Мотогонки в обезьяннике, после обеда соседей надо идти отмечаться – говорил молодой молодухе. Почитаем твое сердце-цеце. Пришёл к морёному дубу рыбак, а сеть полна камней. Начали старик с прорухой вязать. Лет пять связали – недовязали. Наследство всё провязали, а их перевели на другой остров. Ночь на диванчике ноги тараканам греет и сожалеет: на утюжку брюк за время жизни (50 лет) уходит 23 суток.

Утром дворецкий нюхает малого оленя. За секунду на смородинный куст пало двести грамм снега. Промчалась веха; с утра чугунная сутра пела капельные арии.

Новый дом постарел: в нём две телячьи головы без ресниц. Шутницы обрезали на маскарад. Пошли плодовитые облака. Молодой сатанист подавился мостом. Словно ныряя в мартен, мерзло дергая кожей, синюшность преображая в реальные тики, он наблюдал за работой одной из многочисленных желез – скорбной.

Троилось утро.

Сквозь заросли чащоб рассмотрел равнину: над ней кавардачило облако. Склонился над спящей спутницей под шёлковым утюгом. Ее сердце набухало и охало под.

Перебирая волосы цвета ночного шербета, спугнул из глуши ароматов муравьёв-пилигримов. Ладонью смахнул со лба мысль: пора в путь. Мысль вернулась замарашкой: «Пора!». Небо убралось, вместо него – потолок вдохновений, пробитый артезианским зрачком пробудившейся Евы.

Два послушанца нюхают заветы. Поезд мчится боком. Под танками хрустит ледок фарфора. Погас. Восьмая секунда. Хочется продлить сон, жаль расставаться с Пустотой. Приходили через третий глаз идеи – пыльные страницы. Им тоже надоело вездесущая Бесполезность. Угощаю табаком. Они устали. Дальше переходы от Да к Нет измотали их, нижняя часть тела троится и колеблется. Они засыпают. С пустой головой (лишь два бриза гуляют там) выхожу постегать собственную тень, она надоела мне. Стальной проволокой бью, она умоляет пощадить; предлагает выкуп; торгуюсь. Стегаю сильней, пока она, собрав вещи, не убегает, хромая на обе. Из седьмого времени года не вернется.