Лагерь и литература. Свидетельства о ГУЛАГе
Шрифт:
Ильин Иван / Александрович / родился 26.XI.1905 в деревне Волоярви / Рас[с]трелян 5.V.1938 г. в застенках НКВД Ленинграда / Реабилитирован в ноябре в 1956 г. (посмертно) / Дорогой отец! После 53-х лет поиска и надежд мы у твоей могилы. / Глубоко скорбим. Безгранично любим. Светлую память о тебе сохраним на всю жизнь. Дети, внуки. / Левашово, июнь 1992 г. (Мемориальное кладбище «Левашовская пустошь», Санкт-Петербург) [109]
Флиге интерпретирует также форму и символику мемориальных знаков (валунов или каменных обломков, обтесанных в виде чудовищ – образов зла). Она сообщает об установке памятников не только погибшим соотечественникам, но и представителям многих других народностей, включая немецких военнопленных, которые погибли на принудительных работах [110] . Речь идет о визуально заметных знаках, мемориальных камнях, каким-либо образом обозначенных братских могилах, которые становятся местами, напоминающими о том, что здесь произошло. Места находок ставят вопрос о подлинных местах событий. Какие из этих мест подлинные: места казни и смерти в лагере или места захоронения трупов? Предметом поисковой деятельности выступают места и тех и других преступлений. Однако памятных знаков удостаиваются именно места обнаружения захоронений. Иногда временной промежуток, прошедший с момента получения информации о смерти до обнаружения места погребения жертвы, отмечается на памятной табличке и отсылает к лагерному пространству-времени, хронотопу. Для многих людей первая спустя долгие десятилетия встреча с местом такой находки становится истинным началом периода памяти и скорби.
109
Цит. по: Флиге. Биография памятника. С. 9. «Светлая память» – общепринятая формула поминовения усопших.
110
О расстрелянных немцах см. рассказ Арсения Рогинского в книге: Erschossen in Moskau. Die deutschen Opfer des Stalinismus auf dem Friedhof Donskoje 1950–1953 / Hg. F. Drauschke, A. Kaminsky, A. Roginskij. Berlin, 2008.
Ил. 6. Мемориальные таблички и кресты, к которым скорбящие возлагают венки в память о жертвах
В книге Эткинда описание находок в Сандармохе, месте массовых захоронений близ Беломорканала, обретает особый вес: «Сегодня Сандармох – один из важнейших и наиболее развитых светских мемориалов советским жертвам» [111] . Однако в этом столь выдающемся месте нет ни музея, ни точной информации о случившемся. Таким образом, оно по-прежнему оставляет вопросы без ответов [112] . Эткинд выделяет человека, прямо-таки одержимого поиском и раскопками массовых захоронений, – Юрия Дмитриева, который на собственные средства исследует братские могилы, сам воздвигает памятник и совместно с двумя другими участниками пишет книгу памяти. Посвященная этому месту мемориальная работа отдельных людей тоже принадлежит к феноменологии памятников.
111
Etkind A. Warped Mourning. Stories of the Undead in the Land of the Unburied. Stanford, 2013. P. 173. На этом месте казней и мемориальном участке установлены многочисленные памятники и памятные таблички.
112
О Сандармохе см. также у Оливье Ролена: Rolin. Der Meteorologe. S. 185–186.
Одну из глав своей книги Карл Шлёгель посвящает «[Т]опографии Большого террора». С одной стороны, речь об «археологии места захоронения», с другой – о месте казней, Бутовском полигоне. «Более полувека о Бутовском полигоне хранили молчание». Шлёгель прослеживает его историю, приводит хронологически упорядоченную статистику расстрелов 1937–1938 годов, тем самым внося свой вклад в то, чтобы молчание об этом месте было прервано [113] . Это в буквальном смысле место на костях, ставшее неузнаваемым из-за застройки (Шлёгель упоминает общежития, школы, пионерлагерь, санаторий МВД). Шлёгель констатирует:
113
Йорг Баберовски отмечает, что с августа 1937-го по октябрь 1938 года в Бутове «было убито 20 000 чел. – с этой задачей справились всего 12 исполнителей» (Баберовски. Красный террор. С. 182). О критике статистики см.: Ivanova. Die Gulag-Statistiken. О Бутове см. также: Bogumil. The Solovetski Islands.
Бутово было типичным подмосковным дачным поселком, о котором, однако, ходили слухи, что там происходит что-то необычное и постоянно обнаруживаются человеческие останки [114] .
Несмотря на усилия «Мемориала» по созданию памятников, широкой известности не смогут обрести и другие места находок. Они останутся потаенными traumascapes. Этот термин, которое можно перевести как «пространства раны», «ландшафты боли», ввела в своей одноименной книге Мария Тумаркин [115] . В этом контексте она рассмотрела места, пострадавшие от терактов, военных действий, стихийных бедствий [116] , и эксплицитно включила сюда мертвых. Вследствие выпавших им на долю страданий мертвые оказываются отсутствующими, даже чужими [117] – и к ним надо найти путь. «Стойких мемориальцев», которые идут по этому пути в попытке преодолеть отчуждение, можно сравнить с упоминаемыми Тумаркин людьми, которые, пережив Хиросиму, требуют сохранения human rights за жертвами хиросимской трагедии [118] . Сюда входит сохранение контуров области взрыва, а также консервация оставленных погибшими материальных следов. Так и активисты «Мемориала» собирают инструменты принудительного труда, остатки одежды, бытовую лагерную утварь, откапывая все это из-под земли на месте отдельных лагерей и выставляя в качестве экспонатов [119] . Не только места, где покоятся кости, но и музеи становятся местами соприкосновения, от которых исходит thanatopic impulse [120] . Мертвые олицетворяют прошлое, которое внезапно вторгается в настоящее: в этом проявляется еще один аспект традиции. С точки зрения тех, кто родился позже, отыскиваемые в местах упокоения костей мертвые становятся предками, чьи права надлежит восстановить, а заветы – воспринять всерьез.
114
Шлёгель К. Террор и мечта. Москва 1937 / Пер. с нем. В. А. Брун-Цехового. М., 2011. С. 583–584. (На месте Бутовского полигона ныне создан и освящен мемориал. – Примеч. ред.)
115
Tumarkin M. Traumascapes. The Power and Fate of Places Transformed by Tragedy. Melbourne, 2005.
116
Среди называемых ею мест – Москва, Бали, Берлин, Нью-Йорк, Сараево, Порт-Артур.
117
О тематике смерти см.: Macho Th. Todesmetaphern. Frankfurt a. M., 1987.
118
Тумаркин цитирует выживших Хирото Кубоуру и Садако Курихару (Traumascapes. P. 160–161), последняя – известный борец за мир.
119
См. упоминавшийся выше альбом Томаша Кизны «ГУЛАГ», где рассказывается об этом.
120
Это выражение принадлежит французскому философу Полю Вирильо.
Идея продолжающейся традиции подразумевает, что прошлое – исток настоящего. С этой точки зрения мертвые предки выступают (подлинными) агентами действующих исторических сил. Дальнейшая передача прошлого происходит из-за гроба; свои страдания, виновники которых не понесли наказания, мертвецы передают из братских могил в дар следующему поколению. Они являются в виде призраков в том смысле, в каком об этом пишет Эткинд, как неотмщенные, которые жаждут возмездия. Эткинд также имеет в виду мертвых, чьи тела так и не были найдены, чьи кости рассеяны [121] .
121
О невозможности похоронить мертвых см.: Hemon A. The Question of Bruno. New York, 2000; жуткая подробность о непогребенных Сараева: P. 163–164.
Одну из глав книги «Пространства памяти. Формы и превращения культурной памяти» (Erinnerungsraume. Formen und Wandlungen des kulturellen Gedachtnisses) Алейда Ассман посвятила «местам». В главке «Места травмы» она, интерпретируя Освенцим как мемориал с опорой на высказывания Рут Клюгер и Петера Вайса, делает общий вывод о мемориалах:
Превращенные в мемориалы и музеи памятные места подвержены глубокому парадоксу: сохранение этих мест во имя аутентичности неизбежно означает утрату аутентичности. Сохраняя такое место, его тем самым скрывают и подменяют чем-то другим. По-другому не бывает <…>. Тот, кто придает слишком много значения мемориальной силе места, рискует спутать преображенное место памяти, место посетителей, с местом историческим – местом узников [122] .
122
Assmann A. Erinnerungsraume. Formen und Wandlungen des kulturellen Gedachtnisses. Munchen, 1999. S. 333.
Мемориалов наподобие Освенцима, чья сохранившаяся невзирая на разрушения территория позволяет оценить архитектуру всего комплекса и, быть может, проследить пути, по которым кандидатов на смерть уводили в газовую камеру, в стране жертв ГУЛАГа нет. От самих мест страданий – лагерей принудительного труда – зачастую ничего не осталось, их поглотила природа; исчезли бараки, колючая проволока, вышки охраны. Лишь фотографии и описания, во многих текстах весьма подробные, подтверждают реальность существования этих лагерей в прошлом [123] . Даже Сандармоху с его скульптурным памятником [124] не грозит опасность превратиться в туристическую достопримечательность, что могло бы притупить «силу памяти». Императив расположения «на костях» направлен не столько на аутентичность, сколько на установление связи с мертвыми и на thanatopic impulse, исходящий от самого места.
123
В телепередачах о посещении бывших концлагерей выжившими узниками последние заметно удивляются тому, что лагерная территория изменилась до неузнаваемости. Отважившиеся на такую экскурсию прибегают к указующим, отсылающим жестам, пытаясь таким образом объяснить непосвященным, как местность и постройки выглядели раньше. От некоторых концлагерей, впрочем, осталось достаточно, чтобы составить картину былого положения дел. Иная ситуация сложилась в России, где многие лагеря были разрушены не столько в результате целенаправленных действий, сколько в силу естественных причин. Некоторые бывшие лагерники называют места пережитых страданий своей второй родиной, а себя – «колымчанами», «воркутинцами».
124
В «Политическом культе мертвых» Рейнхарт Козеллек пишет об «изобразительным искусстве» применительно к сооружению памятников: «Только оно [искусство] может чувственно воплотить то, чего уже нельзя высказать» (Koselleck, Jeismann (Hg.). Der politische Totenkult. S. 22). Пожалуй, это справедливо и в отношении созданного Григорием Салтупом массивного памятника в Сандармохе.
Процитированное в самом начале высказывание Шлёгеля об историке, который, присваивая прерогативу действовать избирательно, задается вопросом о своем праве потомка на такой выбор, тоже касается этого непростого отношения живых к мертвым. Одно дело отыскивать их останки и могилы, другое – писать о них. Шлёгель использует понятие «топография» в двойном смысле: с одной стороны, его исторический, реконструирующий, вспоминающий текст – это описание реальных мест, с другой – он сам есть место. Тумаркин тоже описывает текст о мертвых как traumascape, как будто через письмо текст приобщается к их судьбе.
Но подлинными местами травмы такие тексты становятся для выживших, которые приняли решение писать. Не важно, смогли ли они взяться за перо непосредственно в месте страданий (это мало кому удавалось) или только после освобождения из лагеря (нередко после длительного срока), – написанное в любом случае проникнуто личным опытом авторов и сопричастностью судьбам других людей. В поисках адекватной изобразительной формы авторы также стремятся сделать свои тексты местами, способными установить связь между погибшими и читателями.
Развертываемые в этих текстах пространственные воспоминания воссоздают «зону» при помощи описаний лагерной местности, окружения, планировки, расположения бараков, изолятора, санчасти. «Зона» – островная территория ужаса, гигантский traumascape, который покидается, когда рабочие бригады гонят в рудники, на строительство канала, на лесоповал, то есть на другую территорию ужаса. Однако «зона» – также и место «возвращения домой» с работы, амбивалентное пространство [125] . В этих текстах отражен опыт лагерной жизни, включая такие происшествия, как внезапное обнаружение ямы с захороненными трупами во время выходов за пределы зоны или встреча с грудами лежащих вповалку обнаженных трупов в одном из Соловецких лагерей. О последнем сообщает Лихачев. Кульминация рассказа Шаламова «По лендлизу» – явление братской могилы, не удержавшей своих мертвецов, из вечной мерзлоты.
125
О привлекательности таких мест свидетельствует популярный российский телесериал «Зона. Тюремный роман». В сериале «зона» – это тюрьма.
4. Забвение как выбор?
На возможное окончание memorial turn намекают вышедшие в 2010–2011 годах работы Кристиана Мейера «Заповедь забвения и неотвратимость памятования. О публичном обращении с неприглядным прошлым» (Das Gebot zu vergessen und die Unabweisbarkeit des Erinnerns. Vom offentlichen Umgang mit schlimmer Vergangenheit), «О будущем памяти» Фолькхарда Книгге (Zur Zukunft der Erinnerung) и «Жертвы по ощущению. Иллюзии преодоления прошлого» (Gefuhlte Opfer. Illusionen der Vergangenheitsbewaltigung) Ульрики Юрейт и Кристиана Шнейдера [126] . Последние два автора ведут речь о «работе верховных жрецов нравственно безупречного памятования», критикуя «нескончаемое пережевывание», а также сетуя на «лакировку истории пафосом и сентиментальностью» и «переизбыток смысла и морали» (Schwelling. S. 132). Выдвигая в 1990-е годы свои тезисы о забвении в противовес общепринятому дискурсу памяти, Мейер подкрепил их, в частности, одним примером из античной истории (Афин около 403 года до н. э.), из которого явствует терапевтическая функция забывания. Уже в 1997 году вышла посвященная забвению книга Харальда Вейнриха «Лета. Искусство и критика забвения» (Lethe. Kunst und Kritik des Vergessens). Вейнрих, с одной стороны, подчеркивает широкий простор действия ars oblivionalis, рассматривая случаи не только конструктивности, но и абсолютной необходимости забвения, с другой – в главе «Освенцим и никакого забвения» предоставляет слово тем, кто помнит. Акцент при этом делается не столько на вспоминании, сколько на «незабывании». Глава начинается с заклинания невозможности забыть, которое, называя все ужасы своими именами, семикратно повторяет Эли Визель:
126
См. разбор этих позиций у Биргит Швеллинг: Schwelling B. Der Abschied vom Paradigma der Erinnerung? // Schweigen / Hg. Assmann, Assmann. S. 119–135. Швеллинг указывает на тот факт, что в 1990-е годы, когда Мейер впервые высказал свои тезисы, подобное отнюдь не пользовалось популярностью, поскольку важнее всего было как раз памятование (гамбургская выставка «Война на уничтожение», Дэниел Голдхаген и реакция на речь Мартина Вальзера). Спустя 15 лет, по ее мнению, «положение изменилось» (S. 128). В немецких работах говорится о «политике памяти» и «коллективном подсознании».