Чтение онлайн

Сокрушенные ужасной нищетой, которая встретила нас во всех колониях, спешили мы сократить наше странствова­ние и по двухдневном усиленном плавании пристали к де­ревне Локка. Тут взяли мы опять сумки на плечи и продол­жали пешком путь; река так извивалась, что слишком ве­лик был бы крюк, если бы мы по ней плыли. Через три мили скучной ходьбы по пустым, не населенным местам встре­тилась нам опять та же река у колонии Тангуа (Tanhua). Вместо того чтобы следовать по ее течению, решились мы сухим путем идти до церкви Соданкила и оттуда рекой Китинен добраться до озера Кеми. Едва сообщили мы это наме­рение колонистам, как они все в один голос восстали против него, и ни один не хотел взяться проводить нас. Предполага­емое нами путешествие, по их уверениям, сопряжено было с опасностью жизни, дорога шла по бездонным болотам, кото­рые после проливных дождей до того были, по словам их, вязки, что трудно было бы не утонуть в трясине. Однако мы не только не испугались этих предвещаний, но еще обещали большую награду тому, кто согласится указать нам дорогу по этим трясинам, которые шли на целые пять миль, и, сверх того, обязались щедро угостить и хлебом, и водкой. Соблаз­нившись такой приманкой, один из колонистов взялся вести нас по болоту, готов был с нами хоть на смерть и стал уве­рять, что несколько раз ходил по этой дороге и днем, и но­чью, и пьяный, и трезвый.

Едва только взошло солнце, мы отправились. Сначала дорога шла по сухим и очень приятным местам, но скоро представилось нашим взорам необозримое болото. С содро­ганием глядели мы на эту колеблющуюся топь, в иных местах покрытую мхом, в другом голую, сплошную тряси­ну. Чувство боязни овладело сначала и проводником на­шим, но, покушавши исправно и напившись водки, он обо­дрился, запасся пятиаршинной палкой и вошел неустра­шимо в топкое болото. Мы не отставали от него ни на шаг и старались ступать по следам его ног, ибо каждый не­осторожный шаг мог обойтись дорого. Проводник, с само­го детства знакомый с этим болотом, разумеется, лучше нас мог различить свойство земли, но и он часто мешался и палкой своей пробовал почву. Если большое простран­ство трясины казалось ему подозрительным, то он остав­лял нас на месте и шел один на рекогносцировку. Но он редко возвращался за нами, а издали палкой указывал нам путь, по которому надлежало ступать. Часто след ноги его, по которому нам надобно было идти, пропадал, и мы при­ходили в великое смущение и страх. Нелегко сохранить хладнокровие, когда почти на каждом шагу вязнешь по колено в дрожащей земле и не можешь рассчитать, во сколько это трепетное болото может вынести тяжесть тво­его тела. Трудно было ступать по болоту с уверенностью, когда оно под ногами нашими поднималось и опускалось, подобно поверхности моря после бури.

Эти колеблющиеся пустынные топи в иных местах пересекались узкими полосками твердой земли, и на них мы отдыхали от чрезмерно трудной ходьбы. На таких местах проводник не пропускал случая предъявить права свои на водку и, достаточно удовлетворившись, занимал нас рассказами о разных происшествиях, случившихся в этих самых местах. Большая часть этих рассказов была мифологического содержания, но в одном приключении он сам был героем. Раз, отправляясь в церковь, нечаянно наткнулся он на медведицу, сидевшую на дереве с двумя медвежатами. На эту пору он был пьян и почувствовал, что не весьма благоразумно связаться с тремя медведями, решился прежде выспаться, а потом уже рассмотреть, как ему быть. Проснувшись и отрезвившись, увидел он, что медведи все еще сидят на том же дереве, вследствие чего и начал он заряжать ружье свое. Но тут герой наш сделал печальное открытие, а именно, что у него одна только годная пуля, другой пули половина и еще заржавелый гвоздь. С такими средствами напасть на трех медведей показалось ему сперва несколько опасно, но, подумавши, отважился он променять истертую, изношенную свою оленью кожу на три прекрасные медвежьи шкуры. Храб­ро прицелился он на медведицу, и выстрел так верно при­шелся, что она тотчас же свалилась с дерева. Тогда одно­го медвежонка убил он своей половинчатой пулей, друго­го — заржавелым гвоздем.

Богатым источником рассказов служили словоохот­ливому нашему проводнику отвратительные змеи, кото­рых встречаешь в Соданкила почти на каждом шагу и которых нет во всей Лапландии. Кажется, будто эти пре­смыкающиеся не могут перейти через скалу Сомбио, и потому на юг от этой скалы находится их множество; точно то же рассказывают прибрежные жители реки Кеми о миногах, что их кишит невероятное множество пониже водопада Тайвалкоски, потому что ревущий водопад ста­вит им непроходимую преграду. Как бы то ни было, но не подлежит сомнению, что в Соданкила находится необъят­ное количество змей, и что тамошние простолюдины рас­сказывают о них нескончаемые повести. Я записал глав­ное содержание этих рассказов, оно состоит почти в сле­дующем: змеи, подобно людям, живут обществами, уп­равляются своими законами и имеют свои учреждения. В каждом обществе есть глава и подчиненные ей члены. Однажды в год собирается каждое общество на назначен­ное и выбранное ими место. В этих собраниях (ting, karajet) всякий подданный имеет право представить свое предложение начальнику. Глава змей держит суд и рас­праву не только между змеями, но могущество свое рас­пространяет далее владений своих. Между прочим, он назначает наказания людям и животным, умертвившим кого-либо из его подданных, или тем, на кого они за что-нибудь пожаловались.

Замечательно, что точно те же понятия о змеином роде встретил я у многих сибирских народов, родственных с фин­скими. Кажется даже, что эти народы питают к змеям неко­торое благоговение. По крайней мере шаманы высоко почи­тают силу змей и потому на волшебных своих одеждах носят из лошадиных волос сплетенных змей. У финских шаманов нет подобных символов, сколько мне известно, но и у них можно найти различные волшебные вещи, которые застав­ляют невольно предполагать о веровании в сверхъестествен­ную силу змей. Между этими вещами назову некоторые:

1) Камень змеиного суда (Kaarmehen kara jakiwi), на­ходимый во время жатвы на скалах, с которых разошлось змеиное собрание. Этот камень шаманы почитают очень полезным в судебных делах.

2) Змеиная кишка (Kaarmehen suoli); ее истирают в крошки и кладут лошадям в корм и в пойло для того, что­бы лошади были в теле.

3) Змеиное горло (Kaarmehen suunahka). Шаманы сквозь него пропускают каплями воду в рот людям, у которых бо­лит шея.

4) Змеиный зуб (Kaarmehen hammas). Шаман при­жимает им больные места в то время, как читает закли­нания.

5) Змеиная травка. Змея держит ее во рту, пока пере­плывает через воду, иначе она утонет. Эта травка дает силу кусать самое твердое железо. Ею же предохраняют себя от тяжбы.

Но довольно о змеях и медведях. Что касается до соб­ственных наших особ, то мы, вязнувши целый день в бо­лотной тине, наконец пришли около полуночи в благоус­троенное поселение, где и вознамерились отдохнуть до утра. Войдя в комнату, с удивлением заметил я, что хо­зяева, вместо того чтобы нас приветствовать и предло­жить садиться, отошли молча в отдаленную часть комна­ты и там тщательно старались спрятаться от наших взо­ров. Измученный долгим походом, не стал я заниматься этой странностью, снял с себя сумку, бросился на лавку и тотчас же заснул. Хозяйка скоро разбудила меня и весь­ма ласково звала в баню, извиняясь самым трогательным образом в неучтивом своем приеме. Меду тем проводник шептал мне на ухо, что нас сочли за бродяг и разбойни­ков, что его самого жестоко укоряли за то, что связался с таким народом, и что он с трудом мог разуверить жите­лей колонии и убедить, что мы люди порядочные и чест­ные, хотя все платья наши изорваны сучьями кустов и запачканы грязью и тиной. После этого объяснения на­добно было стараться исправить случившееся недоразу­мение. Хозяйка не только приготовила нам баню и сама там прислуживала, но с совершенной доверчивостью по­вела нас из бани в собственную свою спальню и постлала нам постель рядом с своей кроватью. На другое утро, на­рядившись в праздничное платье, явилась она перед нами, держа в руках прекрасный поднос, на котором блестел кофейный прибор.

После завтрака отправились мы опять в путь и пришли в погост Соданкила прежде начала богослужения. Г-да ду­ховные пошли в церковь, а я сел разбирать церковный ар­хив с надеждой отыскать какие-нибудь данные о происхож­дении жителей Соданкильского прихода. Действительно нашел я в метрических книгах подтверждение догадки моей, что большая часть здешнего народонаселения происхожде­ния лапландского, в продолжение времени принявшего язык и образ жизни финнов. В языке замечал я, однако ж, как прежде, так и после у семейств, от лопарей происходящих, некоторые особенности, а в образе жизни мало или совсем не было разницы между старинными жителями и новыми поселенцами.

Я уже сказал выше, что жители Соданкила — земле­дельческий народ. Хотя все их усилия в этом отношении редко увенчаны бывают успехом, но они полагают, что делают богоугодное дело, вспахивая каждый год малень­кую частичку земли. Оставить землепашество для них все равно, что сделаться лопарями или язычниками, и они твердо убеждены, что природа не положила пределов этому способу добывать пропитание. Когда мороз побьет ночью все, что посеяно, то они видят в этом несчастии праведное наказание Провидения, а отнюдь не приписы­вают этого климату. По несчастью, это наказание случа­ется каждый год, а если иногда его избегают, то потому только, что поторопятся свезти с поля незрелую жатву прежде морозов.

Кроме земледелия, прихожане Соданкила занимаются охотой, рыбной ловлей и скотоводством, но эти отрасли промышленности развиваются туго. По моим понятиям о физическом свойстве этих мест, скотоводство было бы са­мым удобным источником доходов для жителей Соданкиль­ского прихода, но я не знаю, была бы им возможность по­лучать большие барыши от этого промысла. Этот приход в рассуждении его материальных средств, бесспорно, бедней­ший во всей Финляндии. Здесь жители принуждены иног­да питаться травой, как я уже выше сказал, и были приме­ры, что вырывали из земли палую скотину и ели полуист­левшее гнилое мясо.

Но оставим это жилище нищеты и перейдем вниз по рекам Китинен и Кеми в округ Кемитраск, лежащий не­сколько миль южнее. Этот приход был также, и очень недавно, населен лопарями, которые постепенно приняли язык, нравы и образ жизни финнов. Н. Фельман пи­шет в вышеупомянутом отчете духовному начальству об этом превращении именно, что первые миссионеры в Кемийском лапмарке Яков Лаподиус и Исаия Мансвети учили лопарей финскому языку и в то же время на чистом остроботническом наречии [22] преподава­ли им учение христианское, доставляли финские книги и учили юношество читать по этим книгам. «Так как деду моему (Исайе Мансвети) весьма трудно было учить лап­ландцев финскому языку, то, пользуясь благоприятным случаем, представляющимся для основания колонии, он понудил различных жителей прихода Улео (Uhlea) и Ийо (Jjo) переселиться сюда, иные из них остались здесь (в Кемитраске, на низовьях Кеми), другие перешли далее в горы лапмарка; лопари хотели сначала их вытеснить, но по повелению королевских начальников колонии эти ос­тались спокойно на местах. Эти поселенцы были по боль­шей части финны, веселые и смышленые люди, они при­несли огромную пользу лопарям и помогали деду моему в его преподаваниях; ежедневным обращением с лопарями они не только научили их финскому языку, но примером своим поощряли отказаться от поклонения кумирам, учиться читать и приобрести прямое понятие об истин­ной вере. В то же время лапландцы изменили совершен­но образ жизни своей, начали строить дома, содержать скотину и заниматься хлебопашеством, а с тех пор, как они породнились с поселенцами взаимными браками, то по большей части бросили лапландский язык и зачали между собой и с детьми своими говорить по-фински».