Чтение онлайн

В настоящее время во всем Кемитраскском приходе нет ни одного лопаря, но и здесь так же, как в некоторых местах Соданкила, особенно в погосте Куолаярви, жите­ли изобличают лапландское свое происхождение некото­рыми особенностями в языке и отчасти своей наружнос­тью. В рассуждении нравов и образа жизни здесь столько же образованности, сколько во многих южных частях нашей страны.

Образованность и с нею вместе внешнее благосостоя­ние распространены всего больше в приходе Кеми и Рованьеми, которые в древние времена также были населены лопарями, позднее же большую часть народонаселения составили пришельцы из Русской Карелии, или древней Биармии. Жители этих приходов все без исключения зем­ледельцы, но это занятие не могло иметь больших успехов от многих физических препятствий и особливо от холод­ного климата. Зато лов семги очень здесь прибылен, так­же скотоводство служит значительным источником дохо­дов. Поселяне Кеми и в Рованьеми наследовали от предков своих биармийцев великую охоту к торговым спекуляци­ям. Они не любят проводить время в праздности и дремоте у теплого очага, а любят пускаться вдаль за торговым про­мыслом, ходят в Петербург и в Стокгольм. Бесспорно, здесь должно искать причины необыкновенной образованности, которой отличаются здешние жители, и отсюда становит­ся понятна их необыкновенная живость, присутствие духа, решимость и энергия во всех предприятиях. Может стать­ся, и местные обстоятельства помогли в свою очередь оби­тателям Кеми и Рованьеми развить такие особенные каче­ства. Известно, что река Кеми в нижней части своего тече­ния быстра, многоводна и наполнена шумящими порога­ми и ревущими водопадами. Плавание по этой реке вниз и вверх всегда сопряжено с большими опасностями и требу­ет не только великих усилий телесных, но и быстрого со­ображения и смелого духа. Жители проводят большую часть жизни на этой реке и, можно предполагать, что и это обстоятельство имеет влияние на их характер.

Я слышал, что в последние годы проложена дорога су­хим путем из Кеми в Рованьеми и Кемитраск (низовье Кеми). Во время нашего лапландского путешествия эта дорога только пролагалась, и мы принуждены были плыть в лодке вниз по течению реки. На этом пути много различ­ных чувств волновалось в душе моей: с самого раннего дет­ства все водовороты, все водопады и пороги от Рованьеми до Кеми были мне знакомы, и в этих местах, где впервые увидел я Божий свет, они оставались моими единственны­ми знакомцами, всех прочих похитила смерть. Все скорб­ные чувства проснулись при гробах друзей и милых род­ных, но вместе с ними проснулась и радость, что возобнов­ляю знакомство с водоворотами, с порогами, с водопадами — дикими товарищами моих детских игр, столько раз го­товых опрокинуть ладью мою и потопить меня. Так же, как в бывалое время, я как будто играл, летя по шумя­щим волнам и обливаясь брызгами пенистых стремнин. Кормчий часто уговаривал меня сойти на берег и пройти пешком те места, где водопады опасны. Он торжественно уверял, что хотя они опытные и присяжные кормчие, но не могут ручаться за благополучное плавание; я слушал его увещания и сидел в лодке и после не имел надобности раскаиваться в своем упрямстве, потому что Кормчий всех кормчих даровал нам благополучный переезд и счастливое возвращение в Кеми, где и окончилось наше лапландское странствие.

По возвращении моем из Лапландии от многих ус­лышал я, что в скором времени Императорская Санкт-Петербургская Академия наук снарядит ученую экспе­дицию в Сибирь и желает найти финляндца, который согласился бы туда ехать для разыскания наречий и эт­нографических отношений различных сибирских наро­дов, состоящих в родстве с финским племенем. Я стал думать, не гожусь ли я для этого дела, вошел в перепис­ку с нашим земляком Шёгреном, членом Академии, и, обнадеженный им, поспешил усвоить себе сведения, необходимые для этого путешествия. Я продолжал зани­маться, как наконец весной 1839 года Ш ё г р е н уведо­мил меня, что все приготовления к ученой экспедиции отложены и что он не знает, когда эта ученая поездка состоится; он советовал мне оставить надежды и устро­ить мои ученые занятия независимо от Академии. Лишь только получил я это известие, то не медля обратился к обществу финской словесности с просьбой помочь мне совершить давно предположенное путешествие к живу­щим в Архангельской губернии карелам. Общество при­няло благосклонно мое предложение и назначило вспо­моществования 300 рублей ассигнациями на четыре лет­них месяца. Я отправился в начале мая 1839 года из Гельзингфорса в сопровождении двух молодых студен­тов И. М. и И. Р. Тенгстрёмов ив половине сентяб­ря возвратился назад.

Я представлял обществу, что цель поездки моей есть собрание песен, преданий, сказок и всякого рода объяс­нений для «Калевалы». Я выбрал именно этот предмет целью моего путешествия, основываясь на давно приня­том намерении написать финскую мифологию и перевес­ти на шведский язык «Калевалу». «Калевала» и другие, более древние собрания рун хотя представляли богатый источник для мифологических разысканий, но мне каза­лось, что не собранные еще волшебные руны, сказки и изустные предания могут служить важным пособием в этом отношении. Но в то время особенно занимал меня перевод «Калевалы», который в самой Финляндии состав­лял необходимую литературную потребность и который для иностранцев мог служить единственным способом по­знакомиться с нашей народной эпопеей. Убежденный в важности этого перевода, я начинал его еще прежде, но по недостатку словарей и других необходимых пособий принужден был отлагать это предприятие до тех пор, пока мне будет возможно побывать на самой родине рун и там отыскать нужные пояснения.

С этим намерением отправился я из Гельзингфорса через Саволакс в Куопио. Оттуда я хотел ехать через Иденсальми до Кайяны, но не поехал, дознавши опытом на пути в Куопио, что в Саволаксе мало найдется полезного для моей цели. Вследствие этого я решился из Куопио окольной дорогой ехать в Кайяну, захватить часть Каре­лии, проехавши Каави, Либелитс, Юууга, Нурмис и Зоткамо. Новый свет открылся передо мною, когда я въехал в Карелию. Уже сам внешний быт карелов, их нравы и обычаи переносят испытателя в древние времена, но еще явственнее выступает эта первобытная старина во внут­ренней жизни народа, в его образе мыслей и чувств. Она видна и в любви его к песням, к сказаниям и старинным сказкам. Больше всего обращал я внимание на предания. Из них самое обыкновенное есть предание о том, что древ­ние финны, равно как и лапландцы, остяки и прочие од­ноплеменные народы, со страхом поклонялись некоторым деревьям. Относительно финнов предание это подтверж­дается буллой Григория IX, в которой сказано, что тавасты около священных своих деревьев заганивали до смер­ти принявших христианскую веру. Равным образом и в наших древних рунах говорится о священных деревьях, например, о рябине (Eberesche), которую часто называют pyha puu — священным деревом. В некоторых местах финны и теперь смотрят с благоговением на некоторые деревья и неохотно соглашаются срубать их; к таким де­ревьям принадлежит в особенности Tapion puu — дерево лесного бога, то есть сосна без смолы, Tapion kanto — пень лесного бога, то есть пень, из которого вышел новый росток, и т.д.

Большая часть сказаний, записанных мною в финской Карелии, была мифологического содержания и сильно пе­ремешана с христианскими и магическими представления­ми. Но в то же время посчастливилось мне добыть несколь­ко сказаний, имеющих историческую основу. Я нашел их у древних обитателей страны лопарей и заметил в них боль­шое сходство с теми, которые были мною записаны в Лап­ландии. Рассказы о Лаурукайнене, которого в Карелии на­зывают Ларикка, пользуются общей известностью, по край­ней мере в Либелитсе, и многие подвиги, которые в Лап­ландии приписываются детям Пэйвио, здесь рассказывают­ся о том же Ларикке. Как лапландцы, так и карелы гово­рят, что он совершал геройские свои подвиги в битвах с русскими.

Странствуя по Карелии, остановился я на несколько дней в деревне Содкумаа, населенной финнами право­славного исповедания. Мне сказали, что в ней живут два отличных певца, и мне хотелось записать их песни. По несчастью, я не застал их: они вместе со многими други­ми жителями той деревни бежали, заслышав о моем при­езде и вообразив себе, что я сборщик податей. Кроме этих певцов, в деревне была старуха — также большая мастерица рассказывать сказки и петь песни, но в то же время такая гневная и сварливая, что ее все боялись. Я чуть не испытал на себе тяжелого ее нрава. Когда я при­шел к ней и спросил, не может ли она меня выучить своим песням, то она схватила метлу и хотела выгнать меня из комнаты, но вскоре опомнилась, и мне удалось выпытать от нее следующую сказку — о Маналайнене и мальчике.

«Был один мальчик, — говорила старуха, — который вбил себе в голову, что ему надо сделаться славным, от­личным певцом. С этой целью он ходил в ученье ко всем знаменитым певцам и учился долго, но от всех слышал одно, что эта высокая наука никогда ему не дастся. Очень огорченный этим, он тосковал день и ночь и все придумы­вал сам с собою, что ему делать для исполнения своего желания. Но сколько ни думал, ни гадал он, не давались ему песни. Однажды сидел он, погруженный в свое горе, как вдруг увидел перед собой незнакомого человека. Это был Маналайнен, который, подошед к нему, спросил, о чем он горюет. Мальчик рассказал ему все, и после того Маналайнен взял его за руку и повел далеко-далеко в глу­хой лес. Когда они пришли в самое глухое место, Мана­лайнен внезапно исчез, оставив мальчика на произвол судь­бы. Тут мальчик, видя себя брошенным посреди дремуче­го леса, излил свое искреннее горе в песнях, и лучше этих песен никогда не слагал ни один смертный». Старуха кон­чила рассказ свой обращением ко мне и советовала искать песен не в Карелии, но в собственном моем сердце. После этого она совсем умилостивилась и спела мне несколько песен. Эти песни принадлежат к числу так называемых haa-wirret (свадебных), хотя они были отличные в своем роде, но я не записал их, потому что содержание их было почти одинаково с теми, которые уже есть в печати. К тому же записывание песен лирического содержания не входило в план моего путешествия.

Кроме Соткума, посетил я еще другую деревню — Тайнале, коей жители православного вероисповедания, но я остался в ней недолго, потому что, кроме свадебных и похо­ронных песен, не посчастливилось услышать ни одной. Может статься, мог бы я собрать некоторые волшебные руны в Юууга и Нурмисе, если бы захотел своротить туда с боль­шой дороги, но мне сказали, что Л ё н р о т недавно объе­хал всех тамошних шаманов и все от них разузнал, следо­вательно, моя поездка была бы бесполезна. Тогда пребыва­ние мое в Русской Карелии было бы слишком коротко, и, сверх того, я спешил в Каяну, чтобы застать там Л ё н р о т а, который в скором времени должен был выехать оттуда в уезд на свою врачебную ревизию.

Расчет мой был верен: я застал вовремя знаменитого собирателя рун и, получив от него все нужные наставле­ния для продолжения моего путешествия, в начале июня выехал из Каяны. Доселе я ездил по болотам, вдоль боль­шой дороги, теперь должен был плыть водой вверх по рекам и озерам. Через несколько дней я достиг русской гра­ницы и скоро прибыл в деревню Колвасъярви, что в Оло­нецкой губернии. В этой деревне незачем было останавли­ваться, и я немедленно продолжал путь свой до погоста Репола, где и провел несколько дней, почти все время за­писывая руны эпического и волшебного содержания. Мне сказывали, что тут живет отличный песельник, но в то время его не было дома, и я, не рассудив за благо дожи­даться его возвращения, решился лучше продолжить свое странствование до деревни Мииноа, где, как мне сказыва­ли, на ту пору собралось 60 человек крестьян, работавших над проведением правильных границ между Россией и Финляндией.

Весьма неприятные предзнаменования встретили меня в этой деревне. По несчастью, один из моих товарищей при самом въезде в деревню напился из колодца воды и за обедом вздумал резать кушанье хозяйским ножом. Жи­тели были строгие раскольники: нож и колодец, по их мнению, осквернились, и никто во всей деревне не хотел более ими пользоваться, тем более что тогда был пост. Такое нарушение обычаев старообрядцев могло навлечь нам много неприятностей, и только счастливый случай избавил нас от ответственности за нечаянное оскорбле­ние.