Чтение онлайн

— Иветта, — истерзанно закричал мужчина, подхватывая опаленной рукой ее за поясницу, все еще кровоточащую от открытых ран, нанесенных когтями златого барса, накинувшегося на нее. Человек уложил ее худощавую фигуру себе на одно плечо, устремляясь в то же мгновение прочь в темноту песчаных каньонов, в надежде, что оманские всадники побоятся последовать за одним из беглых рабов, не рискнут жизнью, пробираясь сквозь смертельные скалы, меж которых обитали дикие леопарды и черные призраки, жаждущие утянуть с собой трепещущие от страха души в свои полуночные пристанища. Она узнала человека, пришедшего за ней, близкий друг отца, что сопровождал и помогал ее семье на протяжении всего пути с приграничных территорий Северных Земель. Именно он смог обеспечить их местами на последнем подземном поезде, после того как бело-серебряный вагон тронулся с места, вся подземная станция была подорвана, чтобы пограничники британской армии не смогли последовать за ними.

Девочка молчала, и лишь где-то на краю сознания понимала, что тепло на ее щеках были пролитыми по ушедшим родителям слезами. Она ничего не видела за густой дрейфующей в змеиных и кольцевидных образах дымкой, и рука ее бессознательно потянулась вперед, дрожащие ноги не слушались, когда девочка начала с силой отталкиваться от цепких удерживающих ее ладоней, вцепившихся в горящие от возбуждения чресла, разрывать ткань на плечах человека, пытающегося спасти жизнь единственному выжившему ребенку из их странствующего каравана. Она едва ощущала себя в собственном теле, в ушах звенело, и кровь вскипала в жилах, готовая просочиться через слезные протоки в уголках глаз.

— Отпусти меня! — шипела она сквозь стиснутые зубы, отбиваясь как раненая тигрица. Иветта билась в стальных тисках его мышц, кусалась, и оцарапывала шею, где колотились о загоревшую, сухую кожу голубые вены, желая разодрать суставы, вырвать трепыхающийся кадык на его горле. Но мужчина только ускорился, ловко и уверенно маневрируя между узкими скалистыми проходами, в которых халцедоновые острые наконечники природных кристаллов ловили в своих гранях каскадный свет рдяного полумесяца. Когда Иветта заорала от бессилия и злобы, гнева, восстающего в душе бесформенными и безобразными существами, которые завладевали рассудком и сердцем, очерняя первозданную чистоту, она чувствовала, что начинает задыхаться, а мышцы пробивала невыносимая ломка, ей казалось, что кости раздалбливают металлическими топорами. Но голос растворялся в безжизненной и гнетущей толще непроницаемого аспидного дыма. Тело оплетали черные змеи, чья шкура была огнем, съедали пламенем кожу, оставляя отвратительные рубцы.

Иветта пыталась вымолвить хоть слово, но лишь вопли срывались с ее обожженных и сухих кровоточащих губ, а горячность ветра терзала, воспаляла легкие. Пепел не давал продохнуть свежего ночного воздуха, прах застревал в горле, но когда она увидела перед глазами стаю черных пантер с золотыми налобниками, испещренными крупными изумрудными камнями, алмазные когти, сияющие звездным светом в ночной мгле, острые медово-медные узкие зрачки, вглядывающиеся в сумрак ночи, ужас заполнил чресла и кровь заледенела в жилах. Клыки их были окровавлены, и сгустки человеческой крови стекались на адамантовые пески, где все пылал огонь, восставая в несокрушимом бастионе. Белоснежные палатки, укрытые теплым мехом горностая и белой лисицы сгорали вместе с флагштоками из темной древесины, поддерживающей каркас их временных убежищ. Они оставались кочевниками в стране златых песков, и одним из важнейших и нерушимых правил тех, кто присоединился к блуждающему каравану, оставалось переселение все дальше на запад, к морским лазурным берегам, к краю континента, куда не могли добраться османские всадники за бежавшими из тисков вечной мерзлоты рабами. Чудовищные хищники, что растерзают плоть и обглодают кости, выстроились в единый ряд, поочередно склоняя голову и изгибаясь в спине, когда вороновый черный жеребец вышел на свет пылающего кострища, и облик всадника охватили красно-бурые искры. Его лицо было сокрыто под платиновой маской, такой же прекрасной, как чистый лунный свет, с изумительными цветочными гравировками по бокам из лунного камня, скрывающей красоту мужчины. У него были глаза солнечного камня, в темноте они были черными и бездонными, как бездна и хаос, но когда в них проскальзывал небольшой луч света, самый слабый, они горели, как янтарная медовая река, что протекает в небесах, освещая землю своим теплом на рассвете. Он был молод, и твердые черты еще не охватила жесткая щетина, но достаточно зрел для того, чтобы встать во главе карательного отряда из нескольких сотен безжалостных солдат, что без раздумья и сомнения лишат жизни людей ее рода, или как выражались дворяне — вида. Рабов с окраин Северных Земель, погибшей Империи, причисляли к изгнанникам, и долгом каждого родовитого османца было погубить чернь, посмевшую оскорбить священную землю их Родины, своим приходом, омрачить скверным дыханием. При рождении каждый ребенок приговаривался к отмечанию, и на коже затылка детей ставилось клеймо раба, а затем ртутными чернилами на обожженной ране вырисовали стаю черных воронов в окружении темного полумесяца. Татуировка, которую невозможно было свести без боли. Когда Иветта ступила на белоснежный поезд, родители успокаивали ее, что после того, как они смогут стереть проклятое знамя с плоти, их жизни ничего не будет угрожать, но это было лишь отчасти правдой. Иветта помнила как стеклянные иглы долгие, и бесконечные часы терзали кожу, а боль проходила по каждому нерву, когда опаленные острия касались окровавленных, раскрытых ран. И даже сейчас, прикасаясь к оставленным шрамам, она могла чувствовать эту боль, несравнимой ни с чем. Но даже если зачарованные чернила удавалось свести, заклятие оставалось, и люди оставались помеченными, именно так, карательные отряды могли отыскать месторасположение беглецов. Наказание за нарушение одного из самых главных запретов было смертью. И если главнокомандующий черных всадников не был слишком жесток, то смерть была быстрой, мгновенной. Смерть ее сородичей, что разделяли с ней пищу и кров, делили музыку нежных песен и народные танцы под мягкую игру флейты, а прядильщицы растолковывали секреты орнаментной вышивки по шелку, астрономы ведали и растолковывали знания, расположенные на ночном небе, породила в душе маленькой девочки, познавшей горечь потери, страшный гнев, что с каждым годом только расцветал. Цветок зла впускал корни в сердце, сводя с ума и взращивая лютость. Черные всадники носили маски, что припадали к лицам статных воинов, как вторая кожа, как иное звериное обличье, и когда острые шипы прорезали кожу солдат Османской Империи, оставляя точечные кружевные острия вдоль висков и под глазами, они расставались со всем человеческим, превращаясь в убийц, жаждущих отмщения и кровавой расплаты. Их маски из золота и чистого серебра, драгоценного опала и яшмы, рубина и нефрита создавали видения ястребов и львов, волков и лисов, облачались в шкуры и перья жестоких хищников, что рыскали в поисках добычи вдоль бескрайних пустынь, где не было ни капли воды или яркости оттенков. Везде лишь жар, разруха павших башен и уничтоженных древних городов, населенных разбойниками или призраками, и убийственные пески, что прятали обездвиженные и изнуренные от солнечного лика тела под вечным слоем бело-желтых барханов.

К всаднику подоспели другие солдаты, чьи головы покрывали шелковые мантии, сливающиеся с ночью, одеяния их были сотканы из теней, из плащаницы сумеречного кроя, и даже свет огня не касался великолепных облачений или длинных черных лезвий, висящих на их широких спинах. Даже узды и поводья жеребцов, на которых они восседали гордо и величественно, словно боги смерти, были из темного металла и черной кожи, и лишь слабые искры золота на подпругах могли предупредить об их приближении. Когда спаситель угнетенной и сломанной девочки, наконец, опустил ее на замерзшую землю, покрытую тонким слоем голубовато-серибристой измороси от стужи, вплетающейся в воздух от белых скал и шепотов, что воспевали мистические баллады полной луне, что молвили древние существа, он прикрыл ее своим телом, защищая от крылатых механических птиц, рассекающих вдоль неба, что искали последних уцелевших. У них были лица, и у них не было лиц, они были тенями и туманами, и страхом, и гневом, и белой яростью, что обитали на самом дне человеческой души. Каждый вздох был бесконечностью, и каждый взгляд наполнен тысячелетней мудростью. Иветта устало заскользила спиной вниз по каменной преграде, чувствуя, как от прикосновения, резкая боль от жгучих ожогов одолевает болью все существо. Мужчина укутал ее торопливыми и небрежными движениями в темный и теплый плащ, от которого все еще исходил запах мяты и олеандра вперемешку с золой и засохшей кровью. Дыхание его было неровным, отрывистым, с режущей горло хрипотцой, ни то от быстрого бега, ни то от непереносимого холода, таящегося между узких проходов остроконечных вершин халцедоновых каньонов. Иветта посмотрела на выступающие камни, чьи резные края переливались сапфиром и кианитом, и в белесых паутинных шрамах, проползающих вдоль крутых склонов, она могла разглядеть застывших мотыльков и бабочек, что сменяли окрасы крыльев, что доносили до нее свой глас. И вглядываясь в ажурное свечение, серебристых фантомов, девочка начинала засыпать, поддаваясь ласковости толкования.

— Иветта, — вздернув ее за подбородок, рявкнул человек, — не смей засыпать. Это место кишит духами, если уснешь, они поглотят твое сердце, — мужчина настойчиво тряс ее за плечи, но задышать она смогла, лишь когда голова больно ударилась о камни, и боль протрезвила затупившиеся чувства. И голоса, что утопали в молчании под раскинувшимся звездным небом, застилаемым кривыми сгустками дыма, и замкнутая чернота, подступающая к глазам, растворились, и она вновь могла расслышать слабый зов, доносящийся издалека каньонов, глубоко в подземных тоннелях, где искрилась изумрудная вода, протекающая бурными и хладными потоками.

— Продержись до утра, и мы сможем выйти отсюда, — запыхавшись, шептал мужчина, отрезая ее обожженные волосы кинжалом и перевернув лезвие, протянул рукоять из слоновой кости девочке. — Выживи ради родителей, что уберегли тебя ценой собственных жизней. Ты не имеешь права исчезать после того, как они столько пережили. Их жертва не падет напрасно, — он заскрежетал зубами, и косточки на его кулаках побелели до такой степени, что Иветта скривила брови, гадая, раздерут ли рвущиеся наружу кости кожу загорелую кожу.

Иветта несмело захватила рукоять клинка, оружие было невероятно тяжелым, холодным настолько, что она представляла, что переплетает пальцы на голом льду. Она мгновенно опустила охотничий нож себе на колени, всматриваясь в жемчужные отсветы, путешествующие вдоль острия, отбрасываемые скалами. Она все еще могла слышать завывания ветра, и разрывы вздымающихся костров, но внезапно все замерло. И Иветта вопросительно посмотрела на мужчину, затаившего дыхания, горячая капля пота по подбородку, падая на ее сжавшиеся вокруг клинка руки. Человек неотрывно смотрел вперед, и в глазах его поселился ужас, который одолевает смертного перед встречей лицом к лицу с погибелью.

— Иветта, — тихо говорил мужчина, и девочка пыталась вспомнить его имя, но как бы она не старалась, мысли ее были чисты, затеряны, даже слова, которые он произносил, представлялись разуму иным наречием. — Слушай меня очень внимательно, — и ритм барабанов, и мягкий колокольный звон вместе со стройным хоровым пением возвысились к самим небесам, и каждое слово, что вплеталось в мистической песне, пронзало сердце тысячью иглами. Пение взывало к охотнику, над которым небо сгущало тучи бури и власть дождейЖар огня, поднимающийся до самых вершин неба, угас, тепло поглотило существо, что и есть само пламя.

— Спускайся вниз по тропе, — бормотал он, кладя дрожащий подбородок на макушку, и стискивая сильными руками плечи, обнимая в последний раз, словно прощаясь навсегда вместе со всем тем, что любил. И Иветта думала, что нет ничего сильнее этих рук, объятий, что сокроют от любой напасти. — Уходи настолько глубоко под землю, насколько это только возможно и ступай вдоль реки. Течение выведет тебя наружу — его оцепеневший взгляд приковал девочку к земле, но с усилием воли она смогла кивнуть, не чувствуя под ногами каменной твердыни, воздух стал спертым и зловонным. И даже сияние камней затухло, как затихает пламя свечи, унося с собой последний вздох жизни.

— Но что бы ты ни услышала, не оглядывайся, даже если услышишь голоса тех, кого любила, — челюсти его сжались, и она услышала, как захрустели суставы на фалангах пальцев и раздуваются мышцы на предплечьях.

— Что это? — спросила Иветта бесстрастным голосом, в котором сквозило человеческое любопытство, но гигантские ладони лишь подтолкнули ее к узкому проходу вдоль скал, не менее опасный путь, который может оборвать жизнь. Одно неверное движение, и каменные шипы осыплется, расколов тело на кусочки. — Почему ты говоришь такое? — еле слышно вымолвила она, и ночь оглушил бессловесный страшный рев, принесший с собой ужас тысячелетних кошмаров, и зной лавинных котлов, горящей земли и воздуха. Кровь ее стала родником, что просачивался сквозь белые камни, пропитывая белизну соками страха. Она ссутулилась и сжалась в себя, охватив руками плечи, и пыталась сохранить спокойствие, но дрожь пробивалась сквозь кости, что кусал и охватывал в рдяных цепях полымя, и каждый раз, когда она закрывала глаза, то видела перед собой чудовище из красного огня. Глаза у него были белые, как снег, осыпавшийся белым настилом на зимний мир, дыхание его опаляло лунный диск, обводя златом в огненное кольцо. Огромный и всесильный, как жгучесть солнца, у него были клыки вепря, и ядовитая слюна стекалась с раскрытой пасти, сжигая в кислоте гранит, и скрученные в переплетения рога красные, как блеск аметиста. Она видела этого зверя, она представляла его перед взором, когда пыталась моргнуть, чтобы защитить глаза от пожарища, что исходило с открытого пустыря.