Чтение онлайн

— Не отпускай златые поводья, пока не доберешься до места, в котором желаешь очутиться, — говорил он нарицательным голосом, как если бы в нарушении его слов, последовало страшное наказание. И взмахнув рукой, в приказе послал мужчина волка вперед через запорошенные инеем и прозрачно-голубой изморосью снежные долины, а сам же растворился в полете взмывающей стаи черных коршунов, рассекающих широкими крыльями воздух. Тело волка с шкурой темного оникса стало огромным, хищная пасть удлинилась вместе с разрывающимися изнутри мышцами, выпирающими из-под свинцово-серой кожи, и заструилась смоляная кровь на снег, воспламеняя крепкий слой льда. Земля под его мощными, почти каменными лапами разверзлась, когда в прыжке он воссоединился со струями хладных бризов, растворившись в тенистом мраке. Иветта в страхе и волнении ухватилась за шкуру хищника, мчавшегося со скоростью северных бурь вдоль скалистых склонов и скованных под толстыми льдинами рекам, неподвластной ветру и звуку. И лишь протяжный вой, раскатившийся из его стальной груди, являл собой разбившиеся берега и взрыхленную землю, и черная вода полуночных теней плескалась в зеркальных ветвях, застывших в гололедице, вольно раскидывая острые прутья в хрустале. Его бег прошелся вдоль земель, как ненасытная, алчущий разрухи шторм, и все же дикость его образа была невидима для человеческих глаз. Люди оставались слепцами, не видя, как природа рвется на части вместе со стремительным путем северного стража. Каждый лепет ветра был глуше, отзываясь песнью в ее ушах, и поднимая взгляд к расстеленной ночной тиши, Иветта созерцала яркость млечного пути, и переменчивое движение звездных светил, вслушивалась в хоровые песнопения жестокой вьюги. Она чувствовала тревогу лесов, как могильная зыбь впитывалась в кору вековых деревьев, в сизый воздух, как бились сердца зверей, населявших густые пущи, и отзвук волчьей гонки от громадных черных лап разносился эхом по истомленным краям. Она сама стала тенью, пересекающей множество границ, темнотой, что нависала над пушистыми облаками, что запечатывалась в черных глубинах продольных рек, что обращалась в чудотворные образы, сгущаясь над высокими кострами, разожженными у ночлега путников. В ноздри ударил сладковатый запах имбиря и зеленых летних трав, и девочка инстинктивно натянула золотые поводья. Не сильно и не смело, но этого мановения хватило, чтобы волк остановился, принимая из расплывчатой, естественную физическую оболочку, ровным и спокойным шагом везя ее под остекленевшими рядами деревьев, сохранявших молчание, пока великий и гордый черный волк отпускал навозницу домой. Иветта прислонилась грудью к его мощной гриве, чувствуя под собой натужное и прерывистое дыхание, как отдается в собственных костях движение сильных мышц, как проскальзывает через жесткую от снега шерсть ветер. Аромат имбиря, перемешанный с тяжелым смогом сигар и дыма костра, именно такой запах вздыхала Иветта, прижимаясь лицом к широкополому теплому пальто своего отца, упиваясь мгновением нежности, когда любимые и сильные ладони гладили ее по голове, ласково проводя пальцами меж ее густых волос, что так напоминали пшеничные злаки. С особой и незаменимой родительской пристальностью и заботой разбирал он тончайшие локоны на аккуратные завивающиеся кудри, пока по скупым и бедным апартаментам разносился звук прядильного станка. Сокровище всего их дома было выполнено из эбеновой темной древесины, с фантастическими кружевными ножками, покрытых золотой краской, изображающих восточные сады с птицами, перекладины и валки украшала замысловатая и причудливая тонкая и мелкая резьба. И вечерами, пока отец рассказывал истории о ночных духах как добрых, так и лукавых, разрезая сладкие яблоки серебряным охотничьим ножом с гравировкой рысей и секачей, свободных в лесных раздольях, Иветта вслушивалась, как натягиваются нити, как ловко управляются мягкие руки дорогой мамы с темным челноком и трепалом. Деревянные корзины были переполнены шерстяными нитями, в большом комоде в отдельных ящичках располагались спицы, заостренные ножницы различной формы и длины, иглы. И когда у них оказывались свободные деньги, например, после продаж шкур или вяленого мяса и копченой рыбы, отец никогда не брезговал потратиться на дорогостоящие катушки шелковых нитей ярких и пестрых оттенков. Иветта никогда не стремилась научиться искусству вязания, хотя определенная доля таланта матери передалась ей по кровной линии, она изумительно могла выплетать амулеты, и из-под ее тонких и худощавых пальчиков вырисовывались удивительные браслеты из бисера и речного жемчуга. И столь необычны и изящны были создаваемые предметы, что многие купцы съезжались из дальних городов севера, чтобы приобрести ажурные украшения, сотканные из ткани и лесок с тщательностью и аккуратностью ювелира. Но такая работа быстро наскучила ей, требующая многодневного терпения и сосредоточенности, Иветта быстро отказалась от свойственного женщинам рукоделия, больше увлеченная пристрастиям охоты на дичь. В натуре ее живилась удалая прыть и храбрость, и воля, которой не хватало столь многим начинателям жестокого ремесла, сыновьям замечательных отцов. В те далекие и незыблемые памятью вечерами, полными спокойствия и будничными хлопотами отзывались в ней горечью. Именно тот едва осязаемый аромат потухшего пламени и сгорающей листвы впитался в шерстяное пальто отца, которым он укрывал ее в холодные и необузданные ночи, когда пурга управляла жизнью за оледеневшими окнами. Сколько бы раз ее не оставляли в соседней комнате, в глубокой ночи Иветта все равно пробиралась в опочивальню родителей, не боясь бегать босыми ногами по холодным как таящий снег плитам, не страшась формировавшихся узорчатых теней на белых стенах, а затем тесно прижиматься к бьющимся в унисон сердцам, с довольством и блаженством чувствуя, как ее укутывают в мягкие одеяла и рачительные объятия. Но если тогда половицы оставляли тепло ее тела, то теперь девочке чудилось, что башмачки, подаренные незнакомым мужчиной, выведшим душу из ночного мрака, оставляли за собой кровавые следы на безупречном покрывале снегов.

Волк вышел на свет вместе с ней, когда удивленный и безумный взгляд темных глаз отца приковал ее к месту под деревьями, под которыми стояла бледная, призрачная фигура девочки. Ее все еще согревало иное тепло, не жар огня, и не любовь человеческая, а черная шуба, которой не мог достичь света пламени и поднимающихся рыже-багряных искр, даже воссиявшая луна не освещала черноту смуглой шкуры.

Иветта подняла беззащитный и полный мольбы взор на испуганного и пораженного мужчину, на захлебывающуюся в слезах отчаяния женщину, опускающую на колени дрожащие от холода и внутреннего испуга руки. На лицах обоих читалось неверие, словно они увидели, как проклятие расплывается по нависшим веткам деревьев, что опускались льдинисто-голубым водопадом на ее голову. И вместо замерзших крон к ее мертвенно-белому лику опускалась громадная змея, чьи резцы сочились черным и рубиновым ядом, омывая в окаянных темных водах. Бледный призрак выползал из пасти змея, обнимая в сизо-пасмурных туманах ее плечи, заливаясь озорным и довольным смехом, ухмыляясь коварством. Иветта сделала шаг в сторону света, и ее отец мгновенно вытащил из-за спины серебряное ружье, в молниеносном движении распарывая кожаную кобуру, заскользившую по снегу, но его горящие от слез и возбуждения глаза быстро переместились на чудовище в безмятежном хладнокровии не спускавшим алых глаз с заостренными черными зрачками с широкого дула. Дыхание мужчины было тяжелым, черты его лица искривились, когда он тихо произнес надтреснутым и строгим голосом:

— Иветта, иди сюда.

И не оглядываясь на зверя, девочка медленно двинулась в сторону матери, поднявшейся с расстеленных циновок, опираясь на колени обоими руками, словно боялась упасть. Иветта не страшилась острых клыков и когтей, что в секунду могли распороть брюхо и вырвать внутренности наружу, как в туманных тенях разойдется черная оболочка, а рык разнесется эхом средь чернильной пущи, когда его блестящие зубы вонзятся в горло остальных людей, что находились в бараках недалеко раскинувшегося у подножья гор каравана. Она знала, что черный волк, сопровождавший ее, не причинит зла, а будет защищать. Будет охранять покой и благостную тишину ее мирного сна глубокими ночами, когда снаружи будет распоясывать метель. Когда она ступила в спасительный щит объятий матери, то услышала оглушительный выстрел, от которого стая воронов, притаившихся на деревьях, взметнулась вверх, оставляя после себя хор грубого и гневного карканья. Она не оборачивалась, когда останки волка пали на белоснежный снег, и адамантовый оттенок его шкуры сливался с молочной белизной. И прижимаясь всем телом к знакомой нежно-бежевой парке из зайца, ей хотелось плакать. Все еще не оборачиваясь, она видела наяву, как пуля пробила правый волчий глаз, пройдя сквозь твердую черепушку, раздробив кости, и кровь растекалась багряной рекою по застывшей и затаившейся в молчании земле. И не закрывая глаз, с кончиков ресниц ее потекли слезы скорби и непереносимого горя, как если бы ее только что лишили бесценного и дорогого друга. Под кожей своей она чувствовала жар, что жаждал вырваться наружу, но трепещущие пальцы, сжимавшие друг дружку, удерживали ее от всплеска рыданий. Родители решили, что эмоции вызваны пережитым и увиденным, услышанным и вкушенным, но она не рассказывала им того, с чем столкнулась, и они больше никогда не упрашивали ее открыться. Шубу и украшения, и красные башмачки сожгли в ту же ночь, а Иветту не показывали людям, боясь навлечь ярость верующих и послушников, что поклонялись высшим отпрыскам ночи, надеясь в молебнах и проповедях найти толику услады продолжая существование в бедноте. Хотя на площадях городов и рынках они надевали дорогие одежды и браслеты из чистого золота, уверяя остальных, что благодаря их искренним служениям, аристократы щедро одаряли их. Отец был убежден, что все богатства они собирали с прихожан, наведывающихся в их храмы, обирая до последней нитки и юнцов, и стариков. Той ночью она так и не смогла заснуть, ей все еще виделись очертания черного волка. Иветта свернулась калачиком в шкурах рыси, смотря, как тлеют еще не погасшие угли в палатке, а громадная тень волка возлежала на больших лапах возле огня. Чуть свесив уши, он продолжал наблюдать за ее ничтожными попытками уснуть, прикрывая ярко-красные глаза вместе с ее иссиня-изумрудными глазами.

Когда ранним утром, едва солнце озарило зимний горизонт, и небо рассыпалось в цветах розоватого и златого, их караван поспешно собирался, чтобы покинуть границу и отправиться подземным поездом, украденным повстанцами, в Османскую Империю, отец снова отправился в чащобу, где прошлой ночью пытался отыскать потерявшуюся дочь и проверить тело падшего волка. Ее отец был лучшим среди охотников, и нигде он не мог чувствовать себя более уверенно, нежели в лесу. Он не боялся ни диких зверей, ни одичалых призраков, рыщущих в поисках духовной пищи и кровавой расплаты. И в тот день он безошибочно нашел место, которое искал. Но, ни волка, ни кровавых следов от оставленных выстрелов не было, и только золотые вставки, завалявшиеся среди золы и угля, красовавшиеся на ее ботинках сверкали в свете зари, словно являя собой напоминание, что произошедшее ночью не было сновидением и обманчивой иллюзией непослушного разума.

Сны о прошлом редко навещали ее, но если приход горьких видений был неизбежен, то они беспощадно осыпали ее буйным потоком, который она не могла остановить, даже применяя всю силу выдержки. Воздух был спертым и затхлым, с густой примесью сладкого дыма, и в то же время холодным. Ей отчаянно не хватало кислорода, и когда растрескавшимися губами она приоткрывала рот, девушка глотала дыхание ненасытно и вожделенно, жадно. Одежда мешалась, затрудняя путь воздуха к легким, ей хотелось все сорвать с себя, а не мучиться в горячей влаге, пропитавшей старую и изношенную ткань потом, кровью и нечистотами и объятиями безгласных духов, изодранный в клочья плащ походил на клещи, смазанные ядовитыми жидкостями. И Иветта с удовольствием бы разрезала тунику на мелкие полосы кинжалом, но слабость в теле была столь непреодолимой, что любая мысль или попытка пошевелиться, вызывали отчуждение и рвоту, как если бы от одного движения, вся желчь, копившаяся неделями от скудной пищи и постоянного голода, мгновенно вышла наружу. Влажные темные пряди прилипали к загорелой коже, ресницы слипались между собой, а по кончикам пальцев плелась тонкими струями алая кровь, прямо из кутикулы, подушечки пальцев налились свинцом, в них словно вставили раскаленные иглы. Захлебнувшись тихим плачем, она попробовала открыть плохо видящие глаза, но пространство мутнело и бледнело, очертания стирались в дымке, как исчезают небосклоны на рассветах, занесенными облаками. Зрение ухудшалось каждый раз, когда ее навещали видения, особенно если с ними проступали приступы в реальности, а не во сне. Со сном можно было справиться, тогда как в бодрствовании, она медленно сходила с ума, и порой, не успев скрыться до того, как бездна полностью завладеет телом, она валилась наземь в том месте, где останавливались ноги. Физическая форма становилась дряблой, она не ощущала присутствия собственного духа внутри тела, кости становились ватными и хрупкими, сознание терялось впотьмах. Она просыпалась в бараках обездоленных болезнями и чумой, в глубоких мусорных ямах, кишащими существами хуже вшей и столичных крыс, в домах наслаждения на красных улицах. И новое пробуждение не дарило ничего кроме неистового желания погрузиться в новое забвение, что унесет ее в вечность. Каждый нерв тела отзывался болью, и душный полог мрака надменно озарялся над ее челом, глаза подернулись поволокой, когда Иветта попыталась повернуть голову и заставить себя разлепить отяжеленные ресницы. Она бессознательно пошевелила рукой, но ощутила на плече тяжесть и прикосновения чужих пальцев, кожа к коже, но руки прикасавшегося были мягкими, как бархат, и холодными, как зимняя ночь. И Иветта готова была бесстыдно стонать, когда умалявший внутренний жар хлад покинул ее, нещадно отпустил мимолетное наслаждение, ввергая в пучину новых страданий. Голова металась из стороны в сторону, как в лихорадочном бреду, и заботливые руки мягко обвели ее плечи, приподнимая, со всей осторожностью, и нежным вниманием укладывая голову на воздымающиеся перины. Она приоткрывала свои губы, упиваясь глотками воздуха, когда в рот полилась вода, игристым и свежим ручьем наполняя горло влагой, прекращая страдальческие муки последних часов, что показались вечностью. Она со всей неумолимой жадностью припала губами к фарфоровой пиале, стараясь поднести руки к подбородку, чтобы полностью насытить тебя, но глубокий голос, сочившейся спокойствием и ласкаю, твердо произнес:

— Если будешь слишком торопиться, то очень быстро накопившееся в теле силы, покинут тебя. И ты опять скроешься в сонное забытье, чего бы мне особенно не хотелось, когда солнце третьего уже начало клонится к заходу.

Иветта попыталась разглядеть человека, сидевшего перед ней, но могла различить только его очертания в глубокой темноте. Она хотела произносить слова, но голосовые связки, натянувшись, пронзили гортань нестерпимой резной болью, и все же, хрип вышел из ее пламенеющих уст:

— Кто?

И в ответ прохладная ладонь легла на ее воспламеняющееся огнем чело, убирая черные кудри в сторону.

— Все будет хорошо, — шептал человек, мужчина, которому принадлежали эти невероятно нежные и мягкие руки, сотканные из покрывал небесных и пальцы, словно прохладный газового шелк, что проводили вдоль ее ресниц, очерчивая тонкие скулы, так гончар осматривал завершенный труд. — Не открывай своих глаз, — продолжал сетовать он, вытирая пот с впалых раскрасневшихся бутоном акации щек, — пока ты еще не сможешь окончательно привыкнуть к полуденному свету. Через несколько часов, быть может, — и в голосе его она смогла различить теплую, едва различимую насмешку.

Иветта делала отрывистые и небольшие вздохи, примечая в воздухе необычайный аромат жасмина, столь сильным и острым было сладострастное веяние, что ей почудилось, что она стояла посреди цветущих садов, украшающих имперские дворцы, возведенные из цельного золота. И, раскрывая алтарные высокие врата, кружевной тесьмой плетясь темным и богатым гагатом, перед взором воздымались великолепные деревья под стеклянными куполами, отсвечивающие бриллиантовым свечением на прозрачно-аквамариновые половицы, вдоль которых выстилались нежно-кремовые лепестки жасмина и фиалок, и воздушных хризантем. По хрустальным дворам бежала прохладная вода, и в украденных кипарисом тенях, скрывались музыканты в белоснежных туниках, отороченных серебром и золотом, создавая безупречность из струн ажурных арф из слоновой кости с волнообразными завитушками, выгравированными на концах белоснежных колонн. В нефритовых чашах плещется золотистый мед с лепестками красной розы, и женщины золоченой охрой покрывают тела, одевая сливочно-атласистый наряд в праздник равноденствия, окрашивая хной веки, кистями проводя по полным и зовущим губам. Мужчины же прячут лица за звериными масками, пугающими и причудливыми, и по ониксовым краям блуждают тени, отбрасываемые диким и неукротимым пламенем, вздымающимся высоко к черным хребтам неба. И выходят юноши в черных накидках на поединок с золотой символикой благородного дома на груди, проливая кровь в честь полной луны, поражая искусством войны блистательных владык, снисходительно и торжественно наблюдая на зовущую их юдоль с небесной, царственной обители. Она слышала, как разносится звук металла у многочисленных костров, что сияли буро-красным и изумрудно-голубым, а алые искры восходят ввысь, когда соединяются в реве черные лезвия заостренных клинков и напрягаются отточенные мускулы парных воинов, чьи тела накалены до предела от напряжения и изнурительной битвы. Она могла почувствовать запах разгоряченной стали, сталкивающейся с собратом, почувствовать жар острого, как промерзший воздух, лезвия на своей коже…

Иветта резко распахнула широкие и испуганные глаза, что были зеленее бирюзы, и ярче падающей звезды в безлунной ночи, как у загнанной в угол лани, борющейся за остатки утекающей жизни, и, превозмогая боль, девушка извернулась на простынях, чтобы остановить приближающейся к ключицам кинжал, застывшей в полуметре от ее болезненного лица. Но запястье, к которому она прикоснулась, не дрогнуло, остановилось в воздухе, словно не решаясь продолжить начатое грехопадение. И она подняла горящий взгляд к человеку, что намеревался лишить ее воспоминаний о людях, которых она отчаянно любила, память о которых лелеяла больше собственной жизни. И с ее памятью в бездну канут и те, кто продолжал жить вместе с ее бьющимся сердцем. Казалось, что минула вечность, когда их взгляды встретились, и время застыло, когда черные локоны ее волос затрепетали под дрогнувшим дыханием, а губы в изумлении раскрылись, и она не смела и не желала отводить глаз, плененная чистотой его неприкаянного и светлого взора. Она увидела прозрачную синеву моря, и алмазный лик полнолуния, заволоченный дымчатым флером павших на землю сумерек. Лицо его было создано из самой прекрасной и нежной сказки, из дальней и давно забытой сердцем мечты, из глубин забвения прошлых жизней, когда они были единым целым, еще не расколовшись на две одинокие половины. Глубоко в себе, Иветта подсознательно ощущала, что где-то прежде уже видела эти завораживающие, глубокие глаза, сиявшие ярче любого сапфира. Было нечто интимное в том, как два незнакомых друг друга человека вглядывались в свое отражение в глазах другого. Увиденное захватывало и поражало, в то время как на своих губах она ощущала вкус его дыхания, тяжесть кинжала, что он держал в руках. Хватка ее цепких пальцев немного ослабла, но руки она все равно не отняла, и после того как мужчина, стоявший над ней заговорил, ей понадобилось несколько секунд, чтобы зрение смогло обрести четкое очертание окружающего пространства.

— Я не собираюсь причинять тебе боли, просто хотел помочь сменить одежду и омыть, — говорил он, неотрывно глядя в ее дымчато-зеленые глаза, полыхающие огнем и яростью, надеясь, что она сможет прочитать истину в его глазах, распознать искренность в произнесенных словах, почувствовать равномерность и хладнокровное спокойствие в пульсе, бьющемся в ее ладонь. Но аккуратные древесно-угольные брови сошлись на переносице, когда она гневно прошипела сквозь зубы:

— С чего мне доверять человеку, поднесшему ко мне обсидиановый клинок? Человеку, которого я не знаю?

— Я и не прошу доверять мне, — мягко ответил мужчина, расцепляя своей второй рукой ее пальцы, и кожей своей она ощутила остроту и холод золотых перстней. Он ловко вывернул кинжал в своей руке, да так быстро и искусно, что глаза могли лишь поспевать за отсветами черного серебра, мерцающего в тенях просторных и широких апартаментов, свистящий звук клинка разносился эхом, отскакивая от стен, и перламутровых балюстрад фантастических зверей, винтовых мраморных лестниц, ведущих к прозрачно-изумрудным куполам, как невидимый призрак. Мужчина положил кинжал рядом с собой на небольшую столешницу из лунного камня, но будто вовсе и не заметил, что Иветта также с легкостью могла дотянуться пальцами до обжигающей рукояти, а может, сделал это преднамеренно, не боясь, что она сможет причинить ему хотя бы каплю физического вреда. Он потянулся вперед, взяв небольшой кожаный мешок, лежащий у изголовья огромной кровати, и развязав шнуровку, достал темную тунику и светло-серые брюки с белоснежным поясом, и черные сандалии из натуральной кожи, расшитые золотыми нитями.