Чтение онлайн

— Войны, которые кажутся ужасными для людей, приятны для богов, — процитировал Грабор, развернул карту Нью-Йорка и стал ее разглядывать недоуменно.

В дверь стучали, на это не обращалось внимания. Звонил телефон, на определителе отмечались неизвестные литеры. Грабор продолжал, обращаясь к пустой кофейной чашке и к тем, кто когда-нибудь ее наполнит.

— Не надсмехайся над миром, — сказал он Лизоньке в конце концов. — Кажется, он хитрее. Я, к примеру, всегда хотел дойти до последней вершины глупости. Казалось бы, что может быть проще? Всё, я дурак, дурак, а не олень фаршированный. Но не получается ни фига. Я не могу становиться еще глупее, еще глупее, еще глупее… Куда глупее? Мы конечные люди даже в тупости, — это смешно, смешнее смешного. Мы слишком стыдливые, что ли… Взаимопередающие, общественно безопасные… Никуда не денешься: память крови. К а тарсис… Все говорят «кат а рсис». Татарсис, бля. И весь сказ. Помнишь мои песенки?

— А по-моему, Грабор, ты абсолютный дурак. Ты зря так расстраиваешься.

— Не ссорьтесь, — сказала Ребекка. — Сегодня грустный день.

— Что эта ковырялка у нас делает? — спросил он Лизу по-русски. Ему пришла в голову новая мысль, и он не стал дожидаться ответа. — Нам нужно сделать переливание крови. Тебе перекачать мою, а мне твою. Вот это секс, а остальное так, игрушечки. Потом я буду вздыхать и приговаривать «девочка, девочка, меня послали за рассадой»…

Лизонька не отвечала, но даже не делала вида, что задумывается.

— Может, отсосем из этой дурочки? Не надо медлить. Помчались. В доме есть какие-нибудь трубочки? Провода?

— Открой дверь, — кивнула Лиза. — Тебе новый галстук принесли. Видишь, как ломятся.

— Сама открывай. Ты хозяйка.

За дверью колотилась какая-то эмоциональная женщина, ее можно было довести до эпилептического припадка, выждав еще минут пять-семь. Фредерика? Колбаса? Грабор знал, что в полицию сегодня не поедет. Он сознавал свою полную сегодняшнюю невиновность. Можно ли это себе позволить?

— Нет прощения. Нас нет дома. Где нежность, учтивость? Где сочетания звуков? Все равно не открою. Давай вызовем полицию. Отличная мысль.

Он потянулся к телефону и понял, что не помнит трех привычных цифр. Его деды на старых фотографиях стояли по стойке смирно, в шинелях, с Георгиевскими крестами. Бека Мария обхватила голову мелкими пальчиками. Казалось, так много их было в ее волосах, так много… И все они шевелились, и не находили нужной ритмики.

В дом ворвалась взлохмаченная немолодая женщина с розовыми пятнами на лице. Ее халат, пахнущий утюгом и дезодорантом, был намного выше колен и обнажал южные, загорелые ноги. На эти ноги Грабор и уставился: халатик, туфли, что за притон? С места никто не поднялся, только Бека углубилась в проем окна, сбрасывая пепел.

— Здравствуйте, — сказал Грабор.

— Я понимаю, что идеала нет, — начала женщина. — На земле много людей. Самых разных. Я долго живу в этом городе. Я видела страшное. Я дружила с Черными Пантерами. Я против Вьетнама. Я за свободу. Мы собрались и победили. Мы шли маршем с Юга. Я танцую рок-н-ролл. Но ведь я дама, женщина! Я мать двоих детей, черт бы вас подрал. У меня дочка работает в две смены. — Дама перевела дыхание, взяла со стола сигареты, не спросив разрешения. — Она страшненькая, большой нос… Ну, не получилось, не получилось… Я вот что вам скажу, — идеала нет! Нет! Я вас немного старше. Посмотрите на себя, где ваши идеалы? Что с вами разговаривать?

— Ну и не разговаривайте.

— Я не разговариваю, а объясняю. За ней ухаживает мальчик восемь лет. Восемь лет. Хороший мальчик, из приличной семьи. Работает кондуктором на междугороднем. Объездил весь мир. Бреется налысо, но это его дело. Он хорошо одевается, он целовал мне руку. У него в семье все хорошо. Итальянец, что с него взять, итальянец… Я терпеть не могу итальянцев! Если бы с Севера, еще ладно, но он итальянец. Он думает про футбол. Он не играет на бирже. Он ничего не может решить. Он делает намеки. Он не может делать намеки. Вы знаете, кто его отец? Вам не нужно знать этого. Вы молодые, свободные… Он коммунист, он рисует на стенах… Восемь лет, восемь лет… Представляете себе? Он приходит в гости и просто жрет… Почему, я тоже хожу на выставки…

— Здравствуйте, — сказала Лизонька дружелюбно. — Я тоже дама.

— Вы не дама, — оборвала Толстяка женщина. — Вы проститутка. В Калифорнии все проститутки. В Нью-Йорке — дамы, в Калифорнии — проститутки. Так говорил мой муж. Он был жесток, но знал толк в женщинах. Смотрите, это его пальцы. Смотрите, смотрите. — Она раздвинула пушистые створки халатика, ничего, кроме бретелек лифчика и цепочки с золотым крестом правильной формы, видно не было. — Это мой муж, — повторила она. — Вот вы сколько времени женаты?

— Мы блядуем, — ответил Грабор. — На нас креста нет.

— Не лгите мне. Вы — вор. Вы воруете на международных линиях. Я знаю. Кредитные карточки проверяют при посадке. Вы покупаете часы на просроченные ворованные кредитные карточки. Вы покупаете их чемоданами. Командир самолета заключает брачные соглашения. Даже на корабле. Даже на воздушном корабле. Вы смотрели «Титаник»? Вот это женитьба, такую женитьбу я понимаю. Я понимаю ваш жаргон. Я знаю, зачем живу. Но зачем фотографироваться голыми? Зачем голыми? Вы думаете, вас никто голыми не видел? Это даром никому не нужно. Это унизительно. Это унизительно для женщины. И потом все смотрят, обсуждают. Я хожу в солярий. Это смерть.

Женщина понравилась всем, но выпить было нечего. Грабор встал и на всякий случай включил кран на кухне.

— Только этого не надо. Вот этого не надо, — сказала она утомленно и села на футон с красным матрасом. Ей показалось жестко, и она тут же вскочила опять.

— Как можно фотографироваться голыми? — Мудрость начала появляться в ее глазах. — Я все понимаю. Самоутверждение, трудный возраст. Черные Пантеры. Через тернии к звездам. Это же мародерство какое-то. Вы же всё продадите, всё это унижение. Всю эту гадость, ложь, красоту… Красоту моих девочек…

Наконец она осмотрелась и увидела господ Буша и Горбачева, сидящих в обнимку на книжном шкафу. Она тут же отвернулась, замолчала, ее лицо сделалось отточенней и красивее. Она сняла очки.

— Мама, я пошутила, — пробудилась Ребекка. — Зря вы так. Я устроюсь на работу. Мы ездили сегодня на кладбище.

Женщина растерянно повела головой.

— Правда? — она потрогала левую грудь щепотью ногтистых пальцев. — Все равно идеала нет. Даже в тебе, Бия. Ты красавица, но не идеал. Не абсолют. Зачем фотографироваться голыми? Восемь лет, восемь лет уже. Ты ее любишь? Вы должны любить друг друга. Это твоя сестра. Что я говорю? Кому я говорю? Помиритесь сегодня же. Девочки, я рожу вас обратно. — Она вспомнила новое. — Кто взял машину? Бия, это уже другой вопрос. Кто взял машину? Звонил Майкл, он весь день на такси, на автобусе… Он любит тебя, он честный человек. Как ты можешь? Можно воспользоваться вашей туалетной комнатой?

Войдя в туалет, женщина коротко вскрикнула, вернулась обратно на красный матрас и сказала безразлично.

— Там лежит мужчина… Незнакомый мужчина. Бия, пошли домой. — Она смотрела по сторонам каким-то прокаженным взглядом. Показала пальцем на президентов. — Я знала, что вы таскаете мертвецов. Живых мертвецов. Он тоже мертвый. Бесстыдники.

Грабор перепрыгнул через Лизоньку, двумя гигантскими шагами достиг сортира. Вскоре там потекла вода и невнятная речь.