Чтение онлайн

Эвелина отравилась в конце лета, в тот же день, когда Миша Киевлянин умер от героина. Он купил что-то не то и смешал с водкой. Киевлянина почти никто не знал, он недавно приехал, отстав от какой-то спортивной делегации. Возиться с его телом досталось Ленке Комуникац, она позвонила его родителям и сказала, что смерть оказалась для Михаила незаметной: он слушал музыку в наушниках, так в этой музыке и остался.

— Ничего страшного, — говорила она. — Он сам не знает, что он умер. Он любил «Пинк Флойд». «Темная сторона Луны», торжественная музыка.

Эвелина объелась димедролом: три или четыре упаковки, купила на Брайтоне, там продают. На стене висела приколотая записка с малопонятными буквами про ее неудачную жизнь, много внимания уделялось мужу и какому-то евнуху. В своей смерти она просила винить его одного.

Неотложку вызвал Алекс, обзвонил знакомых, бегал по улице с молотком в руке, звал на помощь. Эвелину откачали, промыли желудок, поставили магнезию. Когда Грабор поднялся к ним в комнату, она лежала на животе в больших хлопчатобумажных трусах посередине квадратной кровати и тяжело храпела. Ее неоструганное, сырое дыхание вращалось над кроватью страшными, влажными кругами, и мало кто из вошедших осмеливался к ней приблизиться. Коротенькая, крепенькая, ровненькая, с растрепанными русыми волосами… На следующий вечер они с Грабором пили водку.

Грабор родился на Востоке страны в семье военного и учительницы. Отец часто переезжал с места на место по долгу службы, и у мальчика не было времени подружиться с одноклассниками; в конце концов он привык к мысли, что отношения с людьми нужны постольку поскольку. Учителям он никогда не нравился за молчаливость и непредсказуемость поведения: лохматый, с выбитым передним зубом, он интересовался в основном рок-музыкой и фотографией. Тем не менее Андрея Граборенко в любом городе его пребывания звали не иначе как Грабором; эта кличка настолько влезла ему под кожу, что он и сам не мог себе представить свое другое имя, а при оклике «Андрей» вздрагивал. Даже директор школы, выдавая Грабору аттестат зрелости (уже в Иркутске), сказала «До свидания, Грабор», имени она вспомнить не смогла и вообще в глубине души считала подростка дебилом. Мальчик не обращал на нее внимания, к тому времени он заработал перепродажей западных пластинок и фотографией на похоронах на «Жигули» второй модели. Он поступил в радиотехнический институт, проучился там несколько лет и в результате смог сам собрать необходимую аппаратуру и сделать лучшую перезаписывающую студию в городе. До сих пор он вспоминал это время как самое счастливое в его жизни. Избенка, заваленная снегом на краю города, которую они снимали вместе с его приятелем, была культовым местом меломанов. Кончики мерзлых пальцев со священной осторожностью сжимали ребра пластинок над проигрывателем, бобины шуршали бесконечными мотками «Агфы». В воскресенье ехали на тряском автобусе на толкучку. Остальное время Граб фотографировал: он стал популярен настолько, что делал портреты жены первого секретаря обкома в ее будуарах, не брезговал уличными фотографиями, снимал детей в песочницах, отправляя их с квитанцией к родителям. Через несколько лет переместился в Москву: он и там продолжал снимать знаменитостей. Специализировался на балеринах, — этим и прославился, его первый альбом «Билет на балет» был опубликован в Амстердаме. Между делом фарцовал без особой страсти и выгоды, теперь только ради удовольствия. В Израиле, куда бежал в середине восьмидесятых, пришлось хуже. Кривизна характера не позволяла устроиться на постоянную работу, но он шел под пули в Хеврон и на Голанские высоты: с беспощадной достоверностью делал фоторепортажи, которые продавал прессе враждующих сторон. В Америку приехал к подруге из российской провинции, она работала консультантом по нефти в одном исследовательском институте: как и на родине, катался из штата в штат в поисках лучшего места. В Нью-Йорке задержался, его привлек этнографический бизнес: продавал матрешки и советскую символику в аэропорту Ньюарка, в Центральном парке, у Международного Торгового центра, на блошиных рынках. Стоял у статуи Свободы в форме генерала Советской Армии, пожилые туристы из СССР отдавали ему честь и просили политического убежища. Когда понял, что работа с иконами и дорогими женщинами приносит больше денег, оставил суету, увлекся тонкими материями и крепкими напитками. О том, что Форт Брэгг, куда он переселился, кишит русскими, узнал только через два года проживания. Хивук открыл русский продовольственный магазин, спасибо ему за это.

Приближался праздник нового века и тысячелетия. Грабор с детства ждал этого праздника и расстраивался, что тот приближается не так, как он его когда-то задумывал.

За несколько недель до Рождества, болтаясь в районе пятидесятых улиц, он увидел на витрине итальянской мясной лавки настоящего, цельного поросенка. Тот характерно улыбался, прикусив язык; преломлялся сквозь стекло, царствуя среди коровьих голов, лыток и копыт. С кожей желтоватого цвета, покрытой редкими белесыми щетинками, с длинной мордой, заканчивающийся розовым, мокрым, приплюснутым носом, он походил на кукиш. Правильное, аккуратное тело, а потом такой вот вывернутый нос на фоне простого фламандского натюрморта. Грабор был сильно навеселе и знал наверняка, что протрезвеет лишь в новом столетии. Приход компьютерной катастрофы, голод, погромы, отсутствие воды и электричества он ждал с наслаждением. Ему нравилось, что братья Лопатины сняли на время фальшивого момента все деньги из банка, Пингвин с Колбасой запаслись крупами, сухофруктами, парафиновыми свечами. Хоуи решил уехать на Юг к своим: он говорил, что будет показывать там за деньги летающую тарелку; он хотел сделать ее из целлофана, натянутого на деревянный каркас, организовать «Туристический центр»: пять долларов за вход… Там скучно, заедет каждый турист… Хоуи умер до Нового года. Разжижение сердца. Он умер в госпитале, как джентльмен. Многие умерли до Нового года..

— Вы любите потеть? — спросил Грабор здание без водосточных труб.

Все шло своим чередом. Раздражала иллюминация, пугали шумные чужие дети, элегантные Санта Клаусы… Самую большую в мире елку Грабор уже видел, но видел днем, поэтому она едва запомнилась. Нас хотят излечить электричеством, лампочками… Праздника Грабор ждал. Такие красивые цифры. Нули. Интриги. Фиги. Рождество и Новый год нужно было встречать инакообразно, отлично от всего предыдущего. Итальянский поросенок казался нормальным, животным ходом. Грабор торговался:

— Это мужчина или женщина? — О том, что мужчины и женщины должны быть отличны по вкусу, он догадывался.

— Это поросенок. Ты читал сказку про «Трех Поросят»?

— Рождественская сказка?

— Меня зовут Эл, — парень в белом халате постучал пальцем по прилавку.

Они были ровесниками, но парень имел незнакомый жизненный опыт. Грабор проникся уважением к Элу и попросил провести его на склад.

— Зачем? Так не делается.

— Я хочу выбрать поросенка. Мне нужна баба. Я не могу уснуть четыре дня: ужасные числа, Миллениум.

— Четыре штуки, все потрошеные. Что тебе делать на складе? Они пришли с базы морожеными. — Он пожал плечами. — В них нет ничего женского.

Грабор выбрал одного, застывшие его глаза отражали электрические лучи по-другому: они были самыми затуманенными и, наверно, самыми Рождественскими. Его труп оказался длинным: вытянутый, как замороженная на бегу борзая, он не входил в целлофановые пакеты, им с Албертом пришлось заворачивать его во все, что придется. Для приличия они сделали обморозку что-то вроде обмоток, скрутив кульками задние и передние ноги. Тело обмотали шпагатом, перехватив в нескольких местах прозрачной изолентой. Один из безымянных мешков Грабор надел ему на голову, засунул поросенка за фалду пальто.

— Как будем платить?

— По-христиански.

Грабор походил вдоль улиц, приставая к женщинам замороженной свиньей. Женщины улыбались, но не дружили. Они были слишком утонченны в этот вечер. Он прошел сквозь городское движение в пивной бар: он всегда откликался на горящие электрические каракули. Подошел к девушке, сидящей на соседнем стуле у стойки, съел ломтик лимона из чужой вазочки, спросил:

— Это судьба? Вы не в курсе, это наша судьба? Посмотрите, какие у меня часы!

Она похлопала его по руке, не обернулась: она разговаривала с барменом.

— Я обдирала обои, одна, в своей спальне. А он разговаривал по телефону. Понимаете, по телефону… Два часа. У нас спад на бирже?

Когда она обернулась, Грабор проглотил двойную текилу.

— Лучшее, что можно сделать в морозный день, — согласилась она. — Где ваши зубы?

Девушка оказалась хорошенькой, милой, малокровной породы, с выцветшими ресницами, водянистыми глазами, постоянно суетящимися пальчиками.

— Посмотрите какие у меня часы! Водонепроницаемые часы! Кварцевые!

— Вам повезло, — пожала плечами девушка.

— Они светятся. Знаете, что они мне показывают?

— Семь вечера.

— Нет, они показывают, что на вас нет нижнего белья.

— Что???

— Извините, они на час спешат. Через час мы будем лежать с вами в постели.

Она фыркнула, отвернулась, но Грабор заказал коньяку им обоим.

— Извините, у меня на войне погиб друг, — сказал Грабор обессиленно. — Теперь стал таким же. — Он отвернул обшлаг пальто и показал ей розовую поросячью морду. — Единственный друг. Вы любили когда-нибудь?

Она помолчала, посмотрела на него с изучающим недоверием.

— Я помню это чувство. Вы романтичный? Что вы такое говорите?

— Цыган. Я абсолютно романтичный цыган. Я помню. Любовь. Травы. Метеориты.

Они поговорили про наступающий Миллениум.

— Я знал это слово двадцать лет назад, — соврал Грабор.

Когда девушка поднималась, он отметил ее невысокий рост, таких можно прихлопнуть глазом. Они все еще носили бушлатики, шорты поверх теплых чулок, черные бутсы, громыхающие железом.