Чтение онлайн

В ее комнатке было прохладно и темно, но уютно. Симель полюбила этот уголок тишины и одиночества, замок оказался для нее все-таки слишком велик. В Марскелле не было стольких комнат и служб — так, старая крепость на одно семейство, где мажордом не только управляет всем хозяйством и налогами, но и подносит белье барону, как простой камердинер, потому что никому не придет в голову взять для этого отдельного человека. Где его потом селить?

Симель чиркнула пару раз кресалом, трут занялся и передал огонек фитилю свечи. В мягком свете комната выглядела совсем мирно, но в душе еще клокотало раздражение после выходки Гранджа и зрелища его жестоких тренировок. Симель подхватила кочергу и провернула в воздухе две петли — запястье чуть хрустнуло, скорость вышла приличной, но не такой, как раньше.

Она сдавала.

Нет, конечно, для бандитов вроде Фрейцера хватило бы и этого, то были люди необученные: крестьяне или бежавшие с Броганы ополченцы. Что они могли поставить против многих лет занятий, еще и всаднику? Разве что грубую силу, но не силой решается бой.

Для Гранджа не хватило бы тренироваться и всю жизнь. О чем она вообще думает? Что нож причинит этой туше какой-то вред, даже если достанет? Это пустые мысли, пустая злость — нет повода, который столкнет их настолько серьезно. В конце концов, они не дикие хальты, а придворные просвещенного короля.

Кочерга рассекла воздух еще несколькими петлями и выпадами, потом еще. Подол платья мешался, облепляя ноги, но тут уж ничего не попишешь. Усталость наконец становилась приятной, такой, что греет мышцы и тянет продолжать, потому что каждый новый финт удается ловчей предыдущего.

Симель по короткой дуге ударила принесенный мешок и тот выплюнул наружу добрую половину сена. Только не это. Если распоролся, ее штопка никогда не вернет вещи крепость — в этом деле сноровки у Симель не было, а марскеллская портниха не могла смотреть без слез, как она шьет. Местных не попросишь, придётся купить иглы в городе и надеяться на чудо.

Симель подняла дерюгу — нет, к счастью, обошлось без дыр, мешок просто развязался от удара. Она вздохнула. Что за заботы, ей богу. Хаубер стал настоящим испытанием в том, чего она не ожидала. Даже после побега, уже в городе, ей как-то легче удавалось мирить свою прошлую жизнь с новой. Город — это место, где тебя не спрашивают, почему ты отдаешь штопку профессиональным белошвейкам, так делают все, у кого есть деньги. У нее денег хватило бы и на дом со слугами, но не стоило привлекать внимание к одинокой богатой женщине, так что Симель искала полный пансион у какой-нибудь пожилой дамы, не выходящей в свет. Выбор пал на матрону семьи магистра медицины Ветарию.

Неожиданно два года в их доме стали временем нового учения, а не пряток от судьбы. Лекарь и его юные сыновья, готовящиеся к той же профессии, заметили, что Симель кое-что смыслит в лечении ран, и разговоры за общим столом очень быстро превратились в консилиумы. Ветария, как поняла Симель, рассчитывала на жилицу, как на противовес этим говорливым врачевателям, а на деле получила еще одного, только в юбке.

Симель сполна отблагодарила семью, где не были против, чтобы вместе с мальчишками и она слушала магистра, как наставника, и задавала вопросы, и получала ответ. Все же в городах вольным душам живется легче — только не претендуй на чужой заработок и тогда делай в своем доме, что хочешь. А магистр был отъявленным вольнодумцем, судя по копии “Врачевания Заречья” — этой книгой вообще измерялась степень смелости любого лекаря. Тот, кто упорно лечил отцу перелом, когда другие умывали руки и советовали готовить похороны, тоже ею пользовался и, в конце концов, отвел тень смерти от барона. Симель знала травы Заречья, как свой огород, и еще в Марскелле поняла, что, оказывается, умеет не только рубить с коня и управлять поместьем, но и ходить за нуждающимися.

С магистром они спорили только на одну тему — нужны ли больному такие мелочи, как солнце, ветер из открытого окошка, смех и разговоры домашних. Симель знала, что нужны.

Она выполнила резкий акцентированный удар сверху вниз и досадливо поморщилась. Ничто не заменит тренировку в седле, а бой с воздухом — поединок. Руки просят хорошей работы, но теперь, вне долины, это стало невозможным. Когда-то Симели казалось, что все живут так, как они в Благодатной: есть наследник — тренируют наследника, есть только дочь — значит, показывают, как защищать людей, дочери. Она долго в это верила, даже слишком, лет до четырнадцати. Но кто бы сказал ей в лицо всё, как есть?

Она была защитой и опорой и для Марскелла, и для Берждома — вдовцы-бароны жили, как одна семья. Свои ее не порицали, а чужаков в Благодатной не было — приемов здесь не устраивали, путешественники и торговцы давно забыли этот путь, через долину ходили только, когда хальты владели землями по эту сторону Броганы и когда мятежники поднимали равнины против королей. И Берж, и те рыцари, что жили в долине, никогда не навредили бы Грегору в его отчаянном безумии, они любили его и любили Симель. Люди незнатные принимали заботу о себе такой, какая есть, а кривотолки вели тихо, чтобы эту заботу не потерять.

Все они позволили ей с детства наслаждаться своей силой, ловкостью и играми поинтересней кукол, позволили стать наследницей не только земель Грегора, но и его боевой славы.

Симель уколола кочергой воздух, еще и еще. Нет, она не жалела. Как бы Хави справился с бандой Фрейцера, если седовласым баронам это было уже не под силу? Они вместе приняли у отцов долину под свою защиту и справились, пусть не за год и не за два. В конце отец хвалил ее, как никогда, и это было, в общем-то, счастливое воспоминание, но… Но все-таки не стоило ожидать, что разум к нему вернется, даже если она сделает все, как он хочет. Наоборот, война с бандой питала в его безумии что-то настолько давнее, что никак не связывалось с Эдуардом.

И день окончательной победы не стал исключением.

— Мальчик мой! — упоенно твердил он тогда, но это-то уже было делом обычным. — Мой мальчик! — и жал ей руку, вытирал глаза, и раскрывал ее ладони, из которых принял голову Фрейцера. Но потом, как всегда неожиданно, вдруг начал:

— Руки! Из золота? Золота, да?

Достойная могла быть похвала. Пусть руки у нее не золотые, но она победила, прикончила последнего из тех, кто истерзал долину. Заслуженная гордость охватила бы сердце, если бы не продолжение:

— Золотые! Выбрось! Брось!

Все, радости как ни бывало. Иллюзии — еще более странные, чем живой Эдуард, — если захватывали отца, то надолго. Здесь кончалась всякая надежда на общение, и дальше ему нужна была только хальтская белоголовка — зареченский дурман, унимающий буйство.

В детстве Симель пугалась этих странных выкриков, пока старый Берж не показал ей золотую руку — настоящую, отлитую как по человеческой, которая хранилась когда-то у отца. А значит, у безумия все же была основа. Взялась эта рука из каравана, погибшего когда-то на пути через долину, и никто не знал, что оплатили ею Грегору — а может просто нашли на месте разорения — но золото это, да и любое золото вообще, с тех пор как будто жгло его виной. Симель догадывалась, что в банде Фрейцера для отца воплотились те, от кого двадцать лет назад он не защитил караванщиков.

Что ж, она сделала все, чтобы победа проникла сквозь толщу лет туда, где находилось сознание отца, и принесла ему немного покоя.

Просто этого оказалось мало.

Разогретые упражнением мышцы пели под свист металла в воздухе, плечи и запястья работали, как хорошо смазанный механизм. Ну, еще половину часа нагружать руки, а потом, раз лошади не видать еще долго, можно пробежаться по черной лестнице для слуг вверх и вниз десять раз, чтобы хоть как-то напомнить телу, что оно когда-то выдерживало.