Чтение онлайн

Кэларьян покрывал пляшущими строчками лист и никак не мог привести свои чувства в порядок. Воспоминания не хотели отпускать сердце. Через два месяца после того, как Лоис видел через щель в двери Ригелли недозволенное, сам Кэларьян увидел там же, как учитель заставляет парить вокруг Эмилии восемь книг, а она хлопает в ладоши — обычно очень серьёзная, колкая, усталая от борьбы с предвзятостью магистров к женщине. Рядом с Ригелли она выглядела счастливой.

Учитель сказал, что она увидела его случайно, как и Лоис. Кэларьяну всегда казалось, что это неправда. Эмилию он не спрашивал.

Лист кончился, строки заполнили его сплошной сетью. Пока хватит. Не стоит вываливать на голову Лоиса слишком многое, так он может и вовсе спрятаться в раковину, не желая не то что вступать в борьбу друзей и коллег, но даже знать о ней.

Кэларьян присыпал пергамент песком, сдул его, сложил лист и запечатал конверт сургучом. "Торас" написал он на лицевой стороне. Имя какого-то писаря из глубокого прошлого, выбранное Лоисом как кодовое. Катарк помнил имена всех канцеляристов Ледарии за последние пятьсот лет, никто другой не смог бы уместить в своей памяти и трети. Может быть, за это Ригелли и ценил его на самом деле — за любовь к архивам и готовность искать там ответы на вопросы учителя все дни напролет.

Кэларьян смотрел на письмо. Все. Прочь сентиментальность. Сейчас ему нужна вся серьезность, чтобы предупредить Адемара о возможном влиянии и не показаться выжившим из ума стариком.

Он обмакнул перо в чернила и принялся аккуратно выводить буквы имени принца. Пергамент должен показать своего автора собранным, четким и уверенным. Все чувства необходимо запечатать внутри самым крепким сургучом — и сегодня, и во все дальнейшие дни. Война с посвященными не потерпит слабости.

Керк крепко спал, но в здании гостиницы еще светились окна. На миг Фронадан поверил, что они нагнали Сейтера и развязка этой погони наступит прямо сейчас. Он был бы рад любому повороту, даже засаде, потому что это всяко лучше, чем упустить принца и позволить ему достичь своей цели. Сейтер бежал на юг, словно за ним гнались демоны, а поскольку он и сам был их породы, в конце пути не могло случиться ничего хорошего.

Валленийцы с галопа влетели во двор, но конюшни оказались пусты, как и барак для солдат высокородных путников. Был шанс, что противники затаились внутри, но, скорее всего, их ждали только протухшие новости, как и всю дорогу из Берении. В каком бы гарнизоне они не останавливались, везде перед ними менял лошадей Сейтер: сначала за три дня, потом за два, за полтора. Валленийцы брали этих лошадей — чем дальше, тем все менее отдохнувших — и гнались следом, медленно сокращая разрыв. Если Сейтер отдыхал мало, они не отдыхали вовсе, теряя отстающими по нескольку человек в день.

Фронадан соскочил с седла и, окруженный десятком латников, вбежал в гостиницу. Принца там не было. Между столами копошилась прислуга, женщины терли пол большими щетками, а несколько мальчишек скоблили столы и собирали мусор от обильной трапезы. Услышав шум, работники подняли головы и, не отрываясь от дел, устало закланялись, женщины даже не встали с пола.

Всего какой-то час или половина, как он был здесь! Дверь под лестницей распахнулась, и в проеме показался хозяин гостиницы с огромной корзиной полотенец в руках. Увидев Фронадана, он встал, как вкопанный, а его жена, шедшая позади с таким же грузом, налетела на него в темноте.

— О! — воскликнул толстяк, по всему виду замученный также, как и его слуги. — Доброй ночи, граф Фронадан, ваша милость! — он неуклюже поклонился, уронив на пол несколько свертков. — Меня не предупредили, что следует ожидать и вас тоже! Мы мигом закончим! Если вашей милости будет угодно подождать здесь, у огня…

— Стой, Мерван, как давно он уехал? — от волнения довольно невежливо перебил его Фронадан.

Хозяин сморгнул, удивляясь его неосведомленности:

— Их высочества? Чуть больше часа…

Не успел он договорить, как граф уже выбежал на улицу, крича воинам, чтобы живо возвращались в седла. Бренельд тоже был здесь. Два принца и один план — неудивительно, ведь младший всю жизнь был словно продолжением длинных рук старшего.

Ошарашенный Мерван выскочил на порог.

— Нам ожидать вас, граф?

— Нет!

Фронадан пустил взмыленную лошадь в галоп, несмотря на сумерки и скользкую от недавнего ливня дорогу. Рыцари молча следовали за ним, хотя лошади оскальзывались на мокрых камнях, и два всадника уже вылетели из седел, пока они подьезжали к Керку. Но отсюда до Хаубера всего четверть дня пути, счет пошел на мгновенья, и Фронадан готов был рискнуть свернуть себе шею в попытке догнать Сейтера у ворот замка.

Симель резала корни алмеи, щурясь в слабом свете масляной лампы. В спальне короля было темно и тихо, тяжелый воздух застоялся и давил на грудь. В голове был пусто, усталость налила руки свинцом. Всю последнюю неделю Вилиам чувствовал себя плохо, очень плохо, и надежды на то, что он когда-либо встанет на ноги, уже не было. Что-то надломилось в нем с тех пор, как пришли известия о смерти Лотпранда и пропаже Адемара, он ни с кем не разговаривал и полностью ушел в себя. Привыкшая поддерживать короля беседами, Симель чувствовала себя абсолютно беспомощной, а это чувство было ей ненавистно. Для Вилиама настали черные дни.

Симель бросила мелко порубленные корни в котелок и отошла от стола. У королевской постели сидел лекарь из Корсии, Ремигий, приложив пальцы к шее Вилиама и отслеживая его слабое дыхание, — теперь в комнате постоянно находилось по два или три лекаря, после отравления они обязаны были следить друг за другом и пробовать свои зелья перед подачей королю. Вилиам подолгу пребывал в беспамятстве, а когда приходил в себя, то спрашивал тихим шепотом: «Адемар? Фронадан? Гронард? Дор?», — всегда одно и то же, четыре имени. И получая ответ, что никто из них не давал о себе знать, снова погружался в болезненное забытье.

Пока кипятился отвар, Симель отошла к окну раздвинуть портьеры. На землю опустилась ночь, а днем они закрывались от света, причинявшего боль усталым глазам короля. Сейчас на небосводе можно было различить Стрелка и Лань — на эти созвездия она любила смотреть из окна своей спальни, когда была совсем маленькой. Как получали свои названия скопления звезд, Симель не понимала, но эти — эти действительно были похожи на человека с луком и убегающую от него легконогую лань.

— Никуда не годится… — пробормотал Ремигий. Симель оглянулась. Лекарь, сначала пригубив отвар сам, теперь поил им Вилиама, но все равно большая часть жидкости оказалась на подушке, сбегая по подбородку короля тонкой струйкой. Почувствовав укол жалости, она отвернулась к окну. Надо держать себя в руках. Это все проклятая усталость.

Несколько минут вглядываясь в огонь, мерно горящий на маяке, Симель немного успокоилась, хотя поводов для волнения было более чем достаточно. Люди Эно докладывали, что Сейтер отделился от королевской армии, беспрепятственно занял Венброг и казнил герцога. Вилиам счел, что он планировал это еще до начала кампании, и, возможно, сам подначил Годрика к восстанию. Хуже того, он втянул в это Бренельда, и король сокрушался, что никак ему не помешал. Бренельд всю жизнь провел в поместье Сейтера, и Вилиам не знал, чем сильнее разочарован: разрушительным влиянием, которое тот на него оказывал, или собственной его душевной леностью. Бренельд ни в чем не проявлял самостоятельности, не интересовался политикой, а все свободное время посвящал развлечениям.