Чтение онлайн

Самым странным было то, что где-то там, в глубине сознания, в самых потаенных уголках моей черепушки, что-то уже не просто угадывало, но знало, что я услышу. Это было что-то такое, почти непредставимое, чего просто не может быть. И какая-то последняя непроницаемая завеса, какая-то отчаянная защитная преграда не давала мне принять это.

И пробить эту преграду, смести ее могло только что-то извне, исходящее не от меня.

– Срадкую ягоду кушают вместе... Горькую ягоду - ты одна... Есть такая женская песня, девушка...
– сипло сказал кореец.

– Какая еще ягода? Ты что, еще не проснулся?

– Ты правда ничего не помнишь?

– А что я должна помнить?

– Да нету твоего мужа. Уже почти месяц, - вздохнул он, уставившись куда-то поверх моей головы.
– Убири его. Там, в этом городе. Петербург теперь, да? Ты тоже - там... вы вместе - там...

– Помолчи!
– попросила я, закрывая глаза. Зеркальные осколки снова завертелись в цветной слепящей сумятице, скрежеща, остро и больно раздирая голову, полосуя лезвиями изнутри мои глаза и затылок. И вдруг, совершенно не по моей воле, они начали собираться воедино, как собираются вместе блинчатые лепехи первого льда, перед тем как вода застынет в безмолвии и неподвижности, зеркально сияющая под зеркальным небом.

Они обретали цельность; я почему-то твердо знала, что никогда больше они не рассыпятся, не будут беспорядочно кружить. Мутная пелена опала, и я вдруг, впервые после того, как вышла из спальни, вынырнула из всего этого хаоса и перестала его бояться.

Я вспомнила.

Все.

Или почти все.

– Дай водки, Цой...
– сказала я. Он отрицательно покачал головой.

– Не боись!
– Я потрепала его по плечу.

Цой неодобрительно и почти испуганно следил за тем, как я нашарила в холодильнике непочатую бутылку "смирновки", сняла колпачок и налила до краев тонкий чайный стакан. Кореец, отвернувшись, вздохнул, но вмешиваться не стал. В конце концов я была хотя и недавняя, но хозяйка, и все вокруг здесь было наше с Сим-Симом. То есть мое. Теперь уже. только включая самого Цоя и его команду. Я об этом не думала, но он это уже просек.

Водка была безвкусная и пресная, я пила ее, как воду. Впрочем, помогла она мало. Глотки пролетали в утробу, как ледяные пули, не согревая. Я поняла, что стою, босая, на каменном полированном полу и мне холодно до озноба.

Загудел лифт, послышались голоса - весть о восстании Л. Туманской (бывшей Басаргиной) со смертного ложа расходилась по всем трем этажам.

В кухню с разбегу, теряя теплые меховушки, влетела Элга, от ее медно-красной, распущенной на ночь пламенной волосни полыхнуло, как от костра. На ней была зеленая шелковая пижамка, поверх которой она набросила свою норку, янтари ее глаз сияли. Я даже забыла, какая у нас она крохотная, такой железный, стойкий, верный солдатик.

– О мой бог! Какая счастливая невероятность!
– сказала она со своим неповторимым акцентом.

– Тяпнете, Карловна?
– приветственно подняла я бутылку.
– Есть с чего... Я же, кажется, теперь вдова?

– Кто вам позволил нарушить медицинский режим, Лизавета?
– ощерилась она с радостной злостью.

– Ах ты, моя голубка!..
– Всхлипывая, появилась вслед за нею Гаша. Поднялась-таки? А я ведь тебя предупреждала - не твои тут ихние сани! Добра не жди... Вот и дождалася!

Гаша хлопала себя по бокам, приседала и была похожа на встревоженную наседку, у которой смылся непутевый цыпленок.

– Господи-и-и... Матерь Божья!
– причитая, возвысила она голос.
– Ни кожи ни рожи! Ухайдакали они тут тебя, Лизка! В психи записали, а? Тут у них каждый псих! От ихней такой жизни!

– Хватит выть!
– твердо сказала я.
– И дайте мне во что-нибудь одеться... У меня под задницей сквозняк! На мне же даже штанов нету! И, между прочим, я опять трескать хочу... И - буду!

Я видела, чего они все от меня ждут. Они ждали от меня слез. Не дождутся. Слезы, конечно, будут. Но потом. Без них. Я с детства плачу только в одиночку.

* * *

– Мне надо линять из страны, Лизавета! В общем, сматываться, признался мне Сим-Сим, ковыряя ершиком в своей любимой трубке.
– Не афишируя...

– Надолго?
– удивилась я.

– Как выйдет.

– А я?

– Будешь рулить без меня. Сменишь почти павшего героя как евонная боевая подруга. Если это кого-то и удивит, то ненадолго.

Я все еще не верила.

– С каких это пирогов?

– Судя по тому, что дошло до Чичерюкина, меня "заказали".

– Кто?!

– А вот тут слишком много вариантов.

– За что?!

– За что - предполагает какую-то мою вину. Сейчас "за что" почти что не убивают. Сейчас убивают за "потому что"... Потому что просто кому-то мешаю.

– Бред какой-то! Ну, есть же какие-то главные менты! Прокуроры! ОМОНы всякие! ФСБ - или как там они называются? Они же - должны... Ты же не пешка какая-нибудь.

– Вот именно... Пешкам спокойнее. А насчет всего остального, Лиза-Подлиза, здесь, как всегда, всего лишь вопрос цены... Кого - за бутылку водки в подъезде трубой по кумполу, кого - за тихий счетец где-нибудь на Кипре! Не боись, отлежусь где-нибудь, а там, глядишь, что-то и прояснится... Мне еще сильно пожить хочется! И - персонально - с тобой.

– Ни фига себе - жизнь!

Конечно, он уже знал что-то более точно, просто не хотел меня пугать. Но мне стало страшно и без подробностей. Я как-то разом поняла, отчего вдруг случилось и наше скоропалительное, какое-то лихорадочное и, в общем, конспиративное бракосочетание в загсе отдаленного от Москвы провинциального городка, и то, как стремительно, и тоже втихую, Сим-Сим переводил на меня все, чем владела его семья, то есть покойная Нина Викентьевна и он сам.

В общем, из-за всей этой подковерной и строго засекреченной хлопотни (об этом знали всего два-три человека), со всякими юридическими закавыками, в которой я толком не разбиралась, когда все хозяйство вдруг навалили на горб новоиспеченной Туманской, Сим-Сим и задержался.

Усилиями Чичерюкина был запущен слушок, что у Сим-Сима обнаружились серьезные проблемы со здоровьем, кои предполагали визит к каким-то европейским спецам по сердечно-сосудистым и, возможно, длительное лечение у каких-нибудь швейцарцев, что вызвало веселое его одобрение: "Не трухай, Лизок! В принципе все будет выглядеть логично! Дряхлого старца-шкипера уносят с капитанского мостика удрученные соратники, ураган крепчает, все орут: "Братцы, выхода нет! Руби грот-мачту, сигай на шканцы, запевай нашенскую, каботажную!.." Посудина тонет, вся в пробоинах, а кругом айсберги, рифы и прочая гадость! И тут ты, молодая и красивая, в эполетах, водруженных на твои плечи усилиями "пиарщиков" и прочих имиджмейкерских шустриков, кои тобой усиленно занимаются, даешь в зубы паникерам, занимаешь место у штурвала и уверенно выводишь нашу посудину из штормяги. Во всяком случае, не даешь нашей общей лоханке потонуть!"

Трепу насчет его здоровья вряд ли бы кто, видевший его, поверил. Он в Москве почти не появлялся, чтобы не светиться, потому что никогда не выглядел лучше, чем в те, последние наши дни.

Большая, прекрасной лепки голая голова его (он брил ее еще с юности, чтобы скрыть остатки волосни, вылезшей во время камчатской цинги) прямо-таки светилась от мощных усилий мысли, он старался предусмотреть все: от закупки овса и сена для конюшни, чтобы наши коники без него не оголодали, до замены компьютеров в аналитическом центре близ Рижского вокзала на сверхсовременные. Помимо прочего, он чувствовал себя виноватым. Виноватым хотя бы в том, что я должна буду пахать тут без него.