Чтение онлайн

Дилара посмотрела на это скромное состояние, потом на него, и вдруг спросила:

— А где твои медали? За бои.

Марк пожал плечами:

— Продал или выбросил. Не помню. Они не имели значения.

Она кивнула, как будто и ожидала такого ответа. Потом подошла к нему, встала очень близко.

— Слушай. То, что у тебя мало вещей это не значит, что у тебя мало чего есть. Понимаешь? У тебя есть сила. Честь. Преданность… — она взяла его лицо в ладони, заставив посмотреть на себя.

Он смотрел в её тёмные, сияющие серьёзностью глаза и видел в них отражение своего будущего. Не гараж, залитый неоном улицы, а тёплый свет лампы, падающий на её волосы. Не рёв мотора, а тихий разговор на кухне. Не холод одиночества, а тепло её тела рядом.

— Я не умею, — честно признался он. — Я не знаю, как это строить.

— Я тоже не знаю, — призналась она. — Но мы научимся. Вместе. Так же, как ты учился бить по груше. Шаг за шагом. Падение за падением.

Она поцеловала его. Легко, почти не касаясь его разбитых губ. И в этом поцелуе было обещание. Обещание дома. Обещание жизни, которая будет больнее, сложнее, но в миллион раз полнее любовью, чем всё, что было до этого.

— Пошли, — сказала она, отстранившись. — Лёха с Анжелой и Ромой скоро будут.

Она взяла две коробки. Он, превозмогая боль, поднял третью и мешок. Они вышли из гаража. Марк остановился на пороге, обернулся. Он смотрел на это знакомое пространство: на диван, на верстак, на Динамит под чехлом. Смотрел на место, которое спасло его, когда весь мир рухнул.

— Спасибо, — прошептал он в пустоту, адресуя эти слова и гаражу, и тому маленькому мальчику, который когда-то вошёл сюда в ужасе и одиночестве. Потом он повернулся к Диларе, которая ждала его у машины.

2008 год. Петля

Виктор Воронов не всегда был призраком, которого боялась собственная тень. Когда-то, до того как всё пошло под откос, он был просто сварщиком на заводе, с крепкими руками и честным взглядом. Но завод закрыли, а семью кормить надо было. И в тот момент, когда отчаяние стало звонким, как грош в пустом кармане, к нему подошёл человек по фамилии Алёхин. Криминальный авторитет в классическом понимании, а скорее всего и теневая фигура, «решальщик» проблем и организатор «схем». И Виктор, с его прямолинейностью, физической силой и отчаянием, подошёл идеально.

Пока в дом не пошли деньги настоящие, пахнущие не заводской пылью, а чем-то чужим и опасным. Пока муж Нади не стал возвращаться под утро с пустым взглядом и запахом, который не был ни бензином, ни потом. Она пыталась спрашивать у него сначала тихо, потом с криком. Виктор отмахивался, а потом начал кричать в ответ.

Разрушение семьи было тихим. Любовь и уважение умирали не в громких скандалах, а в молчаливых ужинах, в избегании прикосновений, в страхе, который поселился в глазах Надежды.

А потом случилось «то самое». Алёхин получил информацию, что один из его людей по имени Григорий — заложил схему конкурентам. Доказательств не было, только подозрения. Но в мире Алёхина подозрений было достаточно. Наказание должно было быть показательным. Не просто убийство. Уничтожение. И он решил поручить это Виктору.

Виктор почти отказался. Почти. Но Алёхин положил перед ним толстую пачку купюр и фотографию Надежды с Марком, сделанную в парке. Без слов и это было понятнее любых угроз.

Той ночью Виктор вошёл в квартиру Григория. Тот жил с женой и семилетней дочкой. Все спали. В темноте детской горел ночник в виде месяца. Виктор стоял на пороге, с пистолетом в руке, и слушал ровное дыхание спящего ребёнка. В горле стоял ком. Рука дрожала. Он вспомнил Марка, такого же беззащитного во сне. И тогда внутри что-то щёлкнуло. Не жалость. Отключение. Тот самый механизм, который позволил ему стать инструментом.

Выстрелы были глухими, приглушёнными подушкой. Сначала ему, потом жене. Девочку он застрелил последней, уже не глядя в лицо. Потом, холодными, чёткими движениями, собрал всё, что могло иметь ценность: деньги, техника, украшения. Обычный грабёж.

Утром, вернувшись к Алёхину и отдав всё, что собрал, он пошёл в ближайший гаражный кооператив, сел в свою старую девятку и выл, как раненый зверь, биясь головой о руль, пока не разбил лоб в кровь.

Надежда знала мужа и знала его грязную работу. Видела, как он вернулся на следующий день — седой, с глазами, в которых плавала пустота. Она пыталась его обнять, он отшатнулся, как от огня. После этого он окончательно ушёл в себя, а потом и из дома. Оставил им жильё, счёта, на которые капали деньги и своё проклятие. А так же отказался от сына.

Спустя около трёх недель. Она жила с этим знанием, как с раковой опухолью. Оно разъедало её изнутри. Алкоголь стал сначала попыткой забыться, потом — единственным способом существовать. Но однажды, в редкий момент протрезвления, охваченная жгучим чувством вины за своё молчание и страхом за сына, она позвонила Прасковье. Прасковья была сложной фигурой. Когда-то они дружили втроём: Виктор, Надежда и она. Были тёплые вечера, шашлыки, разговоры. Но Прасковья всегда смотрела на Виктора особым взглядом. После его ухода к Алёхину, она, казалось, лишь укрепилась в своём восхищении им: «А мужик то решительный».

Надя, в своём пьяном и отчаянном порыве, увидела в ней последнюю ниточку. Они сидели на кухне в опустевшей квартире. Марк спал за стенкой. Надя, дрожащими руками наливая дешёвый портвейн, говорила шёпотом, срывающимся на истерику:

— Ты просто представь, он убил целую семью. Какой это мразью нужно быть, чтоб даже ребенка убить и не пожалеть.

Прасковья слушала, не моргнув глазом, попивая свой стакан.

— Надь, ты загналась. Харе уже, мне даже кажется, что тут и есть твоя вина. И вот не надо тут оправдываться.

— Да мне не зачем оправдываться, ты права. Он и так стал тварью, но я больше не могу, завтра я пойду в милицию. Всё расскажу, что знаю. Пусть он сядет.

Глаза Прасковьи загорелись холодным, хищным интересом. Под столом, в кармане её просторной кофты, лежал маленький диктофон, он записывал весь разговор.

— Ну что ты, что ты, — зашептала она, обнимая Надежду за плечи. — Конечно, нельзя так жить. Ты права. Надо что-то решать. Выпей ещё, успокойся. Завтра всё обдумаем на свежую голову.