Чтение онлайн

— Марк, успокойся, пожалуйста, — голос Анжелы прозвучал ровно, с тем профессиональным, отстранённым спокойствием, которое она использовала на сеансах с агрессивными клиентами. Но под этим спокойствием чувствовалась стальная пружина напряжения. — Она уехала. Это было её осознанное решение.

— Какое решение?! — Марк издал звук, средний между смехом и рычанием. — Решение бросить меня? После всего, что было? Это не решение! Это… это ошибка! Помешательство! Я должен ей объяснить! Я всё исправлю!

— Что именно ты исправишь, Марк? — Анжела перехватила инициативу. Она встала, и её тёмные глаза сузились, превратившись в две щели. В них не было страха. Был холодный, аналитический интерес и жёсткая, непреклонная правда. — Тот факт, что она застала тебя в постели с твоей бывшей? Или, может, твои слова о том, что она тебе надоела, что ты устал от её заботы? Что именно из этого поддаётся «исправлению»?

Марк затрясся, будто его хлестнули плетью по голой коже. Его ярость споткнулась, наткнувшись на шквал беспощадной правды. Багровые пятна выступили на щеках.

— Я… я не это имел в виду… Я был не в себе… У меня в голове…

— А когда ты «в себе»? — она не отступала, шагнув навстречу. Её голос резал, как скальпель. — Когда ты не срываешься на неё? Когда не отталкиваешь её при каждой попытке приблизиться? Когда не предаёшь её с первой же шлюхой, которая приползёт на запах твоего саморазрушения? Ответь!

— Завались! — заорал он, сжимая кулаки до хруста. Вены на его шее вздулись. — Ты… психологиня ебучая! Сидишь тут в своей уютной норке, раздаёшь советы! А у меня… у меня в голове ад! Она была единственным светом! Понимаешь?! ЕДИНСТВЕННЫМ! И я… я его потушил. Своими руками. Но я не хотел! Я не хотел этого! — Его крик сменился надрывным, хриплым шёпотом. Он схватился за голову, будто пытаясь вырвать оттуда демонов. — Я хотел… я хотел сделать ей предложение…

Тишина повисла в комнате, густая и неловкая. Даже Анжела замолчала, поражённая. Лёха застыл с открытым ртом.

Марк опустил руки. Он стоял, ссутулившись, и смотрел куда-то в пол, за стеклянную грань стола. Его голос стал тихим, монотонным, будто он рассказывал чужую историю.

— Ещё до этой дурацкой ссоры. Я всё продумал. Купил кольцо. Простое. Серебряное. Без бриллианта. Я знал, она не любит пафос. Оно… оно лежит в гараже, в тайнике за панелью. Я хотел отвезти её на то озеро, про которое она говорила… что там осенью деревья как огонь. Хотел сказать… что она — мой дом. Что я больше не хочу быть один.

Он поднял на них глаза. И в этих глазах, налитых кровью и болью, стояли слёзы. Не тихие, не жалобные. Грубые, мужские, отчаянные слёзы, которые он даже не пытался сдержать.

— Я всё испортил. Из-за своей гордости. И вы знаете где она, но молчите. Как будто я… как будто я чудовище.

Лёха смотрел на друга, и его собственное сердце сжималось в тисках ледяного сострадания.

— Она улетела в Тбилиси, Марк, — произнёс Лёха тихо, почти шёпотом. Слова казались слишком громкими в этой тишине. — К родителям.

— Надолго? — выдавил он. Голос был беззвучным, лишь губы шевельнулись.

— Она сказала… что, возможно, навсегда, — ответила Анжела. Её собственный голос потерял былую резкость, в нём звучала только усталая грусть. — Что не вернётся туда, гле воткнули ей нож в спину. Все кончено, Марк. Окончательно.

Он медленно кивнул. Не как человек, принимающий информацию. Как человек, подтверждающий смертный приговор. Потом выпрямился. Слёзы высохли на щеках, оставив блестящие, солёные дорожки на грязной коже. В его глазах снова появилось что-то твёрдое. Но это была не ярость. Это была пустота. Абсолютная, бездонная пустота, в которую провалилось всё: и боль, и отчаяние, и сама жизнь.

— Я так и думал, — сказал он ровным, монотонным голосом, лишённым каких-либо интонаций. — Спасибо, что сказали.

Он развернулся и пошёл к выходу. Его движения были странными — слишком прямыми, слишком точными, как у робота, запрограммированного на одно действие.

— Шторм, подожди, — окликнул его Лёха, делая шаг вперёд. — Куда ты? Что ты будешь делать?

Тот остановился, не оборачиваясь. Рука уже лежала на дверной ручке.

— Что я всегда делаю, когда всё теряю, Лёха? — он спросил, и в его голосе прозвучала не горькая ирония, а констатация факта. — Живу дальше.

И вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. В квартире повисла тишина, ещё более тяжёлая, чем до его прихода.

— Ебанный в рот, — выдохнул Лёха, опускаясь на ближайший стул. Он провёл руками по лицу. — Он собирался сделать ей предложение.

— Он уже умер, — безжалостно констатировала Анжела, не отрывая взгляда от закрытой двери. — То, что мы только что видели… это была агония. Сейчас наступит тишина. И именно эта тишина будет в миллион раз страшнее его криков.

Он вернулся в квартиру. Теперь только свою. Тишина здесь была иной. Не пугающей, а… карающей. Она висела в воздухе, как запах тления. Марк прошёл через гостиную, где на диване лежало то самое одеяло, миновал кухню и вошёл в спальню. Воздух здесь был спёртым, пахнущим пылью, старым постельным бельём и едва уловимым, призрачным шлейфом её духов, почти перебитым чем-то чужим, тяжёлым и сладким — духами Риты.

Он сел на край кровати, на ту сторону, где спала она. Провёл ладонью по простыне. Потом лёг, уткнувшись лицом в её подушку. От неё уже почти не пахло ею. Пахло тканью, пылью и безнадёжностью. Он лежал неподвижно, не зная, сколько времени прошло. Может, час. Может, два. Мысли, если их можно было так назвать, текли медленно, вязко, как густой мазут. Он всё потерял. Может, это родовое проклятие? Наследственный талант — крушить всё светлое, что осмеливается приблизиться?

В дверь постучали. Сначала осторожно, почти вежливо. Потом настойчивее. Он не шевелился. Пусть стучит. Пусть этот мир, который он ненавидел и который ненавидел его, остаётся за дверью. Но стук не прекращался. Назойливый, как зубная боль, как совесть, от которой не убежишь.

С огромным усилием воли он поднялся с кровати. Казалось, гравитация в этой комнате стала втрое сильнее. Он побрёл к двери, волоча ноги. В голове была одна сплошная, свинцовая тяжесть. Все чувства притупились, сжались в маленький, тлеющий уголок души. Осталось только всепоглощающее, космическое утомление.

Открыл дверь.

На пороге, залитая светом из коридора, стояла Рита.

Она была воплощением безупречности, резко контрастирующей с его упадком. Короткое чёрное платье, облегающее, как вторая кожа, высоченные каблуки, безупречный макияж, укладка с лёгкой, нарочитой небрежностью. В одной руке она держала бутылку дорогого коньяка в подарочной упаковке, в другой сумочку свою маленькую. Увидев его, она сделала глубоко сочувственное, печальное лицо, в котором, однако, читалась плохо скрываемая бдительность.