Чтение онлайн

На троне сидела Императрица Ксения.

Ей было около сорока лет. Лицо — бледное, почти белое, как фарфор, который слишком долго лежал на полке морозилки. Черты лица были правильными, даже красивыми, если бы не выражение абсолютной усталости, что исходило от них, как холодный ветер от ледника. На голове её сидела корона из ледяных шипов, каждый выточен с такой остротой, что даже издалека казалось, что корона щемит голову, кусает её, вгрызается в висок. И глаза — холодные, невероятно холодные, такие, что Елена невольно задрожала от одного только взгляда на них.

Но это была не холодность гнева. Это была холодность печали, настолько глубокая, что она охватила не просто сердце, но и волю, и дух. Это была холодность того, кто понял истину, но не может её принять.

Только что на мгновение, когда Ксения повела глазами в их сторону, Елена увидела что-то другое. Не ненависть. Не презрение. Мольбу. Отчаянную, утопающую в ледяной берег мольбу.

Охрана встала по краям зала, застыв в полной неподвижности, превратившись в ледяные статуи, чьи только глаза ещё сохраняли едва заметный синий огонёк жизни.

— Подойди ближе, Елена Ветрова, — произнесла Ксения, и её голос был таким же холодным и гладким, как пол зала. Но под ледяной гладкостью скрывалось что-то ещё — боль, которая годами накапливалась в груди, и теперь вот-вот вырвется наружу. — Не бойся. Если бы я хотела твоей смерти, ты бы здесь уже не стояла.

Елена сделала шаг. Её подошва скользнула по чёрному льду, и она едва не упала, но Данила тут же поддержал её, его силуэт позади остался твёрдым якорем. Она шла медленнее, шаг за шагом приближаясь к трону. С каждым шагом она ощущала, как давление магии усиливается, как Скипетр, живущий в её груди, реагирует на присутствие себе подобного артефакта.

— Видишь, как я трепещу перед тобой? — сказала Ксения с улыбкой, которая была больше гримасой. Она наклонилась вперёд, и в её голосе появилась горькая ирония. — Как я боюсь? Нет? Потому что я ничего не боюсь больше. Я уже погибла. Просто моё тело этого ещё не знает. Погибла в тот день, когда они возложили мне эту корону.

Ксения медленно поднялась со своего трона. Движения её были уставшими, тяжелыми, словно каждый сустав протестовал против движения, словно вес коронации давил на её плечи физически. Она спустилась ступень за ступенью с трона, и каждый шаг отдавался по залу гулким эхом, как шаги человека, идущего на казнь.

Когда она встала передо мной, Елена увидела, что Ксения выше её ростом, но это была иллюзия. Императрица была согнута под невидимым бременем, и каждый сантиметр её тела излучал боль так явственно, что казалось, её можно было потрогать рукой.

Ксения взяла корону со своей головы.

Её руки дрожали.

Когда корона упала на пол, ледяной звон разнесся по залу, отражаясь от стен, многократно повторяясь, будто крик о помощи, который никто не услышит. Звон был долгим, болезненным, почти музыкальным в своей трагедии.

Елена увидела ладони Ксении.

Они были покрыты обморожениями, но не такими, как у Анны. Это была не красота жертвы, а мука безысходного рабства. Пальцы были почти чёрные, как древний пергамент, потрескавшиеся до кровей, с кровавой слизью, которая не текла, а заледеневала тут же, превращаясь в ледяные капельки. На коже виднелись узоры — руны власти, которые буквально прожигали кожу, как железные клейма. Это было не просто обморожение. Это было свидетельство каждодневной, часовой муки.

— Ты видишь? — спросила Ксения, поднося изуродованные руки к лицу Елены. — Это цена коронации. Скипетр держит меня так же, как я держу его. Мы — сиамские близнецы, сросшиеся не плотью, а льдом и кровью. Когда я управляю стихией, она пожирает мою плоть. Когда я отпускаю управление, стихия пожирает мою волю. Я выбрала первое. По крайней мере, эта боль — моя. Боль, которую я контролирую.

Она прошла мимо Елены, словно забыв о ней. Подошла к большому окну ледяного замка, откуда была видна вся Москва, скованная морозом, превращённая в город-кристалл. Внизу текла рука Москвы — замёрзшая, неживая, но ещё помнящая, как когда-то течь живой водой. На её льду стояли люди-статуи, закованные в морозный лёд так же, как кровь в венах.

— Ты принесла таяние, — сказала Ксения, не оборачиваясь. — Я чувствовала это, когда ты пересекала границу Империи. Скипетр начал трескаться. Впервые за сто семь лет он начал трескаться. Слышала ли ты когда-нибудь, как плачет лёд? Нет? Это звучит как ломание костей. Как крик боли, который не может звучать в голосе. Это — угроза.

Ксения обернулась и посмотрела на Елену долгим, пронизывающим взглядом.

— Я пришла помочь, — произнесла Елена, и в её голосе была такая же холодная уверенность, что и в голосе императрицы. Но подтекст был иным — не уверенность власти, а уверенность тех, кто знает, что идёт по правильному пути.

Ксения смеялась. Смеялась долго, и это был не смех радости. Это было ломание, разрушение, падение льда с крыши при весеннем оттепели. Горькое, безысходное и отчаянное. Смех был похож на потрескивание льда под ногами того, кто ходит по тонкому, чужому ему льду озера.

— Помочь? — выдохнула она, вытираясь изуродованной рукой. — Ты думаешь, я хочу этого трона? Ты веришь, что я добровольно сидела здесь, позволяя льду высасывать мою жизнь, день за днём, год за годом? Что я наслаждалась властью, которая казалась неограниченной?

Она обернулась, и в её глазах была не ледяная гордыня, а отчаянное, почти животное страдание.

— Я — узница, Елена. Узница в ледяной башне. Скипетр держит меня, а не я его. Я — не королева. Я — его пленница. И эта корона — не украшение. Это цепь. Цепь, которую я выковала сама, когда впервые надела её и поняла, что это не её рука управляет льдом. Это лёд управляет ею.

Ксения опустилась в кресло у окна, и её фигура вдруг показалась такой хрупкой, что Елена с трудом верила, что это была та же женщина, что правила из этого трона более двадцати лет.

— Знаешь ли ты, что самое ужасное в том, чтобы быть Хранительницей Скипетра? — спросила Ксения, не ожидая ответа. — Это не боль. Боль можно перенести. Человек может адаптироваться к боли. Это не власть — власть приносит иллюзию контроля. Самое ужасное — это знание. Знание того, что я правлю миром, который медленно замерзает. Не из-за моих ошибок, а из-за ошибок, совершённых сто семь лет назад. Я — не создатель этой системы. Я — её наследница. Моё проклятие — понимать это, но не иметь возможности изменить.