Чтение онлайн

— Допустим, — говорит гость, — но представь, что я проделал путь, скажем, из Гелы или Пилоса.

— Ну, хорошо, хитрец, — говорит хозяин. — Началось все это с того, что сын Миноса Андрогей, приехав в Афины, выиграл все призы Панафинейских игр. Богам лишь известно, отчего, но царя Эгея это страшно задело. А тут еще Андрогей свел дружбу с семьей Паланта, а его сыновья давно точат мечи на старого хрыча.

Мимолетная тень пробегает по лицу гостя, но увлеченный своим рассказом, хозяин ничего не замечает.

— Он сговорился с мегарийцами, чтобы они устроили засаду в Эгае, когда Андрогей направлялся в Фивы на погребальные игры в честь Лая, которого его сынок Эдип уложил вместе с возницей на дороге в Дельфы. Андрогея убили, Минос начал войну и с помощью Зевса, наславшего землетрясения и голод, вынудил Афины платить эту дань. Так что гляди, юноша, у афинян ты будешь чужак, и они, пожалуй, будут не против отправить Миносу тебя — во искупление преступлений царя Эгея. А нужно ли это тебе?

— А что Минос делает с этой данью?

— Скармливает в лабиринте Минотавру — по слухам, плоду неестественной связи царицы Пасифаи с белым быком, которого Минос по уговору должен был пожертвовать Посейдону, но пожадничав, подменил другим, меньшего достоинства. Может и врут. Известно только, что это проклятие своей жизни Минос держит в Лабиринте, запутанном сооружении с множеством коридоров. Говорят, его отстроил Дедал. Впрочем, чего теперь только не приписывают искусству Дедала. Даже изобретение пилы.

— А Эгей по-прежнему правит Афинами?

— А то как же! Под старость он даже сумел обзавестись — в кои веки! — наследником от Медеи, прославленной колхидской колдуньи, которую Ясон привез в Элладу вместе с руном. По совести говоря, если бы не она, белели бы кости ее первого мужа где-нибудь в горах Колхиды. Ясон клялся Медее в верности именами всех богов Олимпа, но запасов этой самой верности на родине надолго не хватило, и кончилась для него эта история очень плохо. Разделавшись с ним, она вскружила голову нашему старику, так что теперь он без ее совета и на ветер не сходит. А Ясон... Вот кто, воистину, был любимцем богов, баловнем судьбы. Три славных города предлагали ему трон — а что теперь? Он бродит по Элладе, как бесприютный нищий. А почему? Не знал меры, нарушал клятвы, злоупотребляя благосклонностью богов... А мера — это самое главное для человека, а над крайностями полностью властны лишь боги. Лишенный меры человек похож на накренившийся корабль. Хватит сильной волны, чтобы пустить его на дно жизни.

С этим гость согласен. Более того, он и сам уверен, что не знающий меры человек сродни опасному безумцу. Но воздав похвалу мере, хозяин начинает изрекать странные вещи.

— Не знаю, зачем богам пришло в голову сотворить людей, — произносит он, — но их нельзя было делать такими, какие они есть — слишком разными. Одни умней, другие красивей, третьи сильней, четвертые хитрей, пятые слишком высокие, шестые слишком низкие, и все это разнообразие приводит к невыносимой путанице, поминутно порождая зависть и жажду превосходства. И потому нет для человека страшней существа, нежели его ближний. Звери все же лучше людей. Они не воюют с себе подобными. Людям следовало бы рождаться одинаковыми. Может тогда бы они знали, что такое счастье.

— Ну, хозяин, это был бы унылейший мир! — возражает гость, от удивления даже прекратив зевать. — Прелесть жизни в том и состоит, чтобы доказывая свою непохожесть и утверждая превосходство, возвышаться над другими, совершая им непосильное.

— Ты считаешь себя настолько превосходящим других? — глядя с сомнением, говорит хозяин. — Ну, допустим, так... А каково обыкновенным людям, топчась по которым ты будешь совершать свои подвиги?

— Пусть подчиняются сильнейшим! И пускай рожденные шакалами не пытаются наложить цепи на созданных львами. Может это и выйдет у них ненадолго, но однажды рожденные сильными порвут эти цепи и станут их господами. Разве справедливость природы не в том, что лучший выше худшего и сильный выше слабого?

— А после, становясь господами, сильнейшие начинают выяснять отношения друг с другом, делая мир людей звериной свалкой?

— А разве лучше твой, хозяин, как стадо баранов, подстриженный под одну гребенку человеческий род? Ему не хватит лишь пастуха — и он рано или поздно найдется, по своему выбору стригущий шерсть и режущий глотки. Разве такой мир угоден богам?

— Знаешь, юноша, по-моему, я слышал где-то и когда-то подобное, — хозяин впадает в задумчивость. — И ты считаешь, что большинство людей — это шакалы?

— А разве не так?

Тряся животом, хозяин вдруг смеется:

— Ну, тогда звери действительно лучше людей! Два льва могут подраться из-за куска мяса, но им никогда не придет в голову устроить войну за власть над стаей шакалов.

Внутренне уязвленный гость пожимает плечами.

— Ну а потом, юноша, — продолжает хозяин, вспоминая услышанное им когда-то, — стаей шакалов не может править лев. Это может делать только шакал. Самый большой, самый хитрый, самый сильный, самый ловкий — но все равно это будет только шакал.

Не найдя ответ, но задетый за живое, юноша готов вспылить. На этот раз хозяин очень тонко улавливает его настроение.

— Давай-ка спать, путник, — дружелюбнейшим тоном говорит он вдруг. — Мы слишком натрудили сегодня ноги, чтобы так работать языками.

Он гостеприимно стелет гостю козьи шкуры и уходит в другой угол хижины. Ложе оказывается несколько коротким. Пятки вытянутых ног гостя повисают в пустоте. Он пытается устроиться поудобнее, когда срабатывают хитро замаскированные зажимы, плод долгих изыскательских потуг любящего поговорить на общие темы гостеприимного хозяина. Юноша чувствует себя стиснутым по рукам и ногам. Хитроумное сооружение из дерева, кожи и кости жалобно скрипит, но выдерживает натиск. Непризнанный изобретатель подкидывает в очаг сухого хворосту. Становится светлей.

— Так я и знал, так и знал! — укоризненно приговаривает он. — И ты не укладываешься в размер! Преклоняясь перед чувством меры, тебя придется укоротить.

— Что это значит? — спрашивает юноша, тщетно испытывая крепость зажимов.

— Я всего лишь мечтатель, в пределах своих скромных сил тщащийся внести единообразие в этот искаженный мир, — говорит хозяин, извлекая откуда-то зловещего вида двулезвийный топор. — Это ложе, путник, сделано по мерке человека идеальных пропорций.

— А что если бы оно оказалось мне длинно?

— Мне бы пришлось тебя несколько... э-э-э... растянуть, — говорит хозяин, пробуя пальцем надколотое обсидиановое лезвие. — Прости, путник, мою невежливость и свою невнимательность, я ведь так и не представился тебе. Местные жители иногда именуют меня Прокрустом, — продолжает он, развязывая сумку гостя. — Послушай, спорщик, где это ты стащил эти знаки царского достоинства?

С немалым удивлением Прокруст извлекает на свет пару золоченых сандалий.

— Я их нашел.

— Они, наверно, валялись посреди дороги? Как и твой меч?