Чтение онлайн

Князь ни слова не говорил по поводу этих тревожных вестей.

Он пустил слух, что намерен по приказу Борила поехать в Таврию, а сам замыслил бежать в богомильскую общину. «Никто из моих дедов и прадедов, ни отец мой, ни брат не жили в спокойствии. Все покидали этот дом, ища спасения за родными пределами, — рассуждал он. — Когда Борил узнает, что я направился за Дунай, он оставит в покое матушку и Севару. Не должно связывать судьбу близких моих с моею собственною». Однако среди всех доводов, которые он приводил своей совести, главным всё же оставалось то, что лишь община укроет его от мести Борила, а Каломела — от власти Рогатого.

К концу месяца южный ветер растопил снега. Зашумела и разлилась Тича. В безлистных дубравах засверкали вешние потоки. Преслав потонул в грязи и лужах, дороги, ещё не просушенные солнцем, стали непроходимыми. Леса вбирали в себя влагу, и неделю спустя весна наконец наступила. Тогда князь неожиданно заявил своим домашним, что вознамерился отправиться на розыски Каломелы. Он переоденется монахом, чтобы войти в доверие к еретикам и напасть на её след. Старая княгиня и овдовевшая болярыня возрадовались, и в одно прекрасное солнечное утро Сибин верхом на своем вороном жеребце двинулся в путь. Он знал, что община находится где-то в лесах, у подножия горы, часах в пяти езды, и, так как ему случалось охотиться в этих чащобах, он надеялся, что без труда отыщет беглянку. Под черной рясой висел меч, а лук и колчан со стрелами были прикрыты кожухом, притороченным позади седла. В руке князь держал копье и смахивал в этом обличье на спасающегося бегством еретика.

Много весен встречал он в этих краях, но такой не помнил. Небеса излучали свет, наполняя сердце жаждой жизни. Земля исходила шепотом — по ней сновали бесчисленные букашки и козявки, а сквозь слежавшийся слой палой листвы пробивались луковицы цветов. Усиленно трудились кроты, свистели черные дрозды, размахивали хвостами белки, в согретых солнцем дубравах косули и олени, завидев князя, лениво отходили прочь. Страх перед Сатанаилом испарился из его души, и он начал верить, что Бог пребывает не только в небесах, но и здесь, незримый для тех, кто в него не верует. Разве этот ласковый свет исходил не с седьмого неба, разве не был он лучезарной славой Господа? Не пребывал ли этот свет, возрождающий землю к новой жизни, и в душе князя? Либо же это прельщение, блеск Сатанаилов, дабы запутать его, обмануть его разум? Возжелал ли он души болярской дочери, чтобы через неё спастись, либо же её белого тела, елея глаз её, стройного стана, и все это, столь земное, простое, не смешивалось ли непостижимыми путями с его жаждой искупления? В своей мольбе о просветлении князь то страстно призывал Бога, путая его имя с именем любимой, то утрачивал последнюю каплю веры и вновь соглашался, что разлитые вокруг радость и свет — не что иное, как обольщение Сатанаилово, к которому тот прибегает ради того, чтобы зачалась новая жизнь, воспоследовала новая смерть и новое, ещё более неудержимое стремление к вечности. Мир представлялся Сибину неизреченной ложью, служащей к оправданию всей прочей лжи. Когда же утомленный мозг заставил наконец князя признать своё бессилие, он уразумел, что Христос сотворил так, чтобы каждый христианин видел себя распятым и, поклоняясь ему, поклонялся собственным своим мукам, ибо, не сострадая себе, нельзя сострадать и ближнему. Князь посмотрел вокруг и поразился чудовищному виду гигантских дубов — земная сила избороздила их стволы узлами и отеками, похожими на старые раны, и каждая рана была и хворью и силой, благодаря которой дерево выглядело могучим и непобедимым. Он увидел, как полноводные потоки подтачивают берега, словно желая омыть всю землю, возвратить её к первозданности, когда Сатанаил ещё не извлек её из океана. Услыхал сладостное жужжание насекомых, токование глухарей и пожалел, что Сатанаил покинул его: ведь только ему обязан князь гордостью, воинственностью духа, язвительностью, смехом — оружием, которое помогало ему возвыситься над личными бедами и защититься от ужаса этого мира. Кто знает — не сам ли великий совокупитель и сводник через любовь к Каломеле толкает его к Богу?

К полудню он оказался в тенистой котловине, куда донеслось кукареканье петухов и визг собак. Жеребец князя вдруг зафыркал и едва не взвился на дыбы: неподалеку проходил огромный медведь. От его шкуры валил пар. Князь подивился: слишком рано ещё было медведям купаться. Он дал зверю пройти и повернул жеребца обратно по его следу. След привел к пещере, откуда тянуло теплом. Князь зажег факел. В глубине пещеры дымились воды горячего источника. Небольшое отверстие в своде открывало доступ дневному свету, и вода, образовывавшая тут небольшой бассейн, хранила в себе голубоватую сумеречность раннего утра. Чуть дальше родник исчезал в глубинах неведомой пропасти.

Оставив в пещере припасы, копье и лук, князь сел на коня и поскакал к богомильскому селению, чтоб поскорей увидать Каломелу. То, что он прочитает в её глазах, казалось ему, будет самым большим доказательством всемогущества Господа и его превосходства над переменчивым и лживым миром Сатанаила.

Заметив жалкие деревянные хижины, землянки и шатры беглецов, Сибин вспомнил, как враждебно держался апостол Сильвестр, и вновь задумался над тем, сколь далеко простирается власть этого человека над Каломелой. Примет ли он князя в общину и не возбранит ли девушке видеться с ним? А, сама она — предпочтет ли его любовь небесным престолам?

Встреченный лаем собак, Сибин въехал в селение и увидел перед собой беглого своего слугу, облаченного в рясу. Тот вышел из большого бревенчатого строения с выражением независимости и холодности на лице. Это выражение и ряса неприятно удивили князя, он поразился тому, что Тихик, доставлявший ему еретические книги и смиренно отстаивавший своих богомильских кумиров, сумел столь быстро получить духовный сан. «Быть может, он и раньше обладал им, но скрывал», — подумал князь. Как всякий истинный господин, Сибин не проявлял интереса к жизни слуг и не задумывался над тем, что представляет собой этот раб, купленный старой княгиней во время голода в царствование Алексея Комнина. Князь верил в его преданность и объяснял его бегство необходимостью спешно искать спасения от царских людей. Теперь же его осенило, что Тихик был в тайном сговоре с Каломелой и содействовал её бегству.

— Позови болярышню, — приказал он, осадив жеребца перед беглым рабом.

Тихик не повернул головы. Он пригладил волосы, и рукав рясы приоткрыл над запястьем свежую татуировку — два пересекающихся овала.

— Дедец [16] не дозволяет тебе оставаться с нами, твоя светлость. Ты не для нашей общины. Ступай себе с миром.

Князь был ошеломлен.

— Как ты смеешь, болван?.. Позвать её!

Тихик упрямо не поднимал глаз

— Её здесь нет, — сказал он.

С дальнего края селения донесся плач младенца. За плетнями мелькнула высокая фигура апостола. За ним следовала женщина в длинной рясе. Князь дернул повод, но Тихик схватил коня под уздцы.

— Тебе нельзя туда! Ты не христианин!..

Сибин перегнулся с седла, схватил слугу за волосы и приподнял. Тихик повис, ухватившись за его руку. Князь смотрел в его потемневшие от злобы и боли глаза. В серой их глубине он прочел, что в душе мятежного раба таится булат.

Сибин швырнул его наземь и поскакал навстречу женщине, спешившей к нему. Посреди поляны он остановил жеребца, дожидаясь, пока она подойдет.

Прекрасная, гордая Каломела превратилась в Золушку. Выгоревшая заплатанная ряса мешком висела на её плечах. Мерзкий венок из сухих пшеничных колосьев уродовал её чело. Исхудавшее, обветренное лицо выдавало усердие в посте и постоянство в молитвах. Её небесно-голубой взгляд искал в глазах князя малейшую насмешку или жалость, и тогда оскорбленная гордость, вспыхнув, обратила бы все её чувства к нему в ненависть. Но князь приветливо улыбался, словно не замечая её жалкого вида. Клонящееся к закату солнце золотило его черную бороду и усы, белые зубы сверкали, красная охотничья куртка под рясой алела единственным веселым пятном среди выжженных морозами трав в этой мрачной котловине, где ветхие шатры и похожие на кротовые норы землянки вызывали в памяти погост. Измученный вид Каломелы наполнил сердце князя жалостью и злорадством — её чистое, надменное чело уже носило следы сожалений и тайных сомнений.

— Все переменилось, князь! — крикнула она издалека, и Сибин уловил в её голосе неприязнь и желание поскорее отослать его прочь.

— Что переменилось? — спросил он, слезая с коня.

— Брат Тихик клянется, что ты отдал свою душу дьяволу. Что ты слуга дьяволов и враг Господу. Дьявол, говорит он, излил в твоего ангела яд сладострастия, дабы наплодить чад своих до светопреставления.

— Тихик плетет вздор! Я надеялся, что апостол Сильвестр послушает тебя, а не моего раба, — сказал князь, вдруг уразумев, что она спешит объявить его недостойным, чтобы подавить в сердце любовь к нему, подобно тому как это было с ним самим в Тырнове. Свидетельство Тихика доказывало правоту её Бога и оправдывало её плачевный вид.

— Не протянувший руки раскаявшемуся грешнику не повиснет ли на железных крюках преисподней? Ты обещала мне телесное и духовное спасение, Каломела, — проговорил князь.

Она отшатнулась, взгляд её вновь посуровел.

— Значит, ты признаешь, что принадлежишь ему?.. Я подозревала… О, несчастный, ты лишился божьего благоволения.

— Бог никому не отказывает в своей милости. Даже если мной завладел дьявол, допустишь ли ты мою погибель? Ты ведь знаешь, что мне нельзя вернуться в Преслав. Ты призвала меня сюда, ты внушила, что того желает небо.