Чтение онлайн

Пока я дописываю сии завершающие строки, безумцы, по призыву брата Тихика, не ведающего, что, для того чтобы стать совершенным, потребны не только добродетели, но и познание, не только святость, но и мудрость, направились в лес, дабы схватить князя и деву, ибо в заблуждении своем считают их Сатанаиловыми посланцами, виновниками их прегрешений, внушителями нового учения…»

Долго водил Тихик пальцем по строчкам, не слыша лая псов и воя шакалов. Тонкие восковые свечи догорали одна за другой. Слова апостола точно молотом били по недоверчивому житейскому уму раба, помрачая его здравый смысл, пытаясь увести мысль за земные пределы. Будучи в грамоте самоучкой, он с превеликим трудом разбирал слова и вникал в написанное. Но Тихик упорно стремился понять до конца господарскую тайну. Добравшись в конце концов до последней строчки, вспотевший от усилий и жары, он облегченно вздохнул и свернул пергамент. «Ложь это и дьявольское наущение, вздор, ибо смешивает добро и зло воедино. Подобной истины быть не может… Желал, видишь ли, освободить человека от Бога и дьявола, дабы стал он богочеловеком! А какой мерой будем мерить мы дела свои? Всяк станет сам измышлять, что есть добро и что зло, как и случилось в общине. Как обеспечить порядок и хлеб насущный?.. Сам признает, что не терпелось ему вступить в плотскую связь с нею, а толкует о пташках божьих и проливает над человеком слезы!.. Захотелось тебе, апостол, освободить себя от долга, дабы блудствовать без угрызений совести, и не узрел Рогатого», — рассуждал Тихик, опровергая одну за другой мысли из послания Сильвестра и радуясь тому, что так легко разбивает их в пух и прах. «Похваляется, что возликовал и возлюбил, а между тем признается, что, познав истину, предпочел её благу христиан и что любовь его к ним превратилась в презрение… Нет, не обмануть меня ни совершенным миром, ни совершенным человеком! Лишь Бог совершенен, ему одному ведомо совершенство, а ты прекрасно знаешь, что не будет тебе прощения, хоть ты и украсил свой грех всякими словесами и обольщаешь нас, суля свободу от зла и добра. Бог против тебя — тот, кто не признает в дьяволе подстрекателя ко злу, не имеет нужды и в Боге. Что касается ослепившей тебя красоты, она принадлежит блуднице. С помощью её Лукавый побудил тебя смешать добро и зло в мерзкое и грязное питие… Не ищешь ты истины для человека, а стремишься перехитрить Господа и низвергнуть его, дабы возвыситься самому… Так Рогатый обманывает вас, господари! Вы ищете спасения от Всевышнего, но, понеже он против вас, отрицаете его и провозглашаете богами себя, дабы властвовать над нами во веки веков!..»

Быть может, Тихик продолжал бы и дальше разбирать послание апостола, пока не отверг бы все до последней строчки, ибо нет выше наслаждения, чем отвергать чей-либо ум и тем возвышать себя, но его охватило вдруг подозрение, что Совершенный отправился в лес, чтобы развязать Каломелу и бежать с нею. Он задул свечу, запер дверь и, сказав страже, что обходит селение, проверяя дозоры, направился в лес. Над горою сверкнула молния, гулко прокатился гром. Торопливо шагая к лесной дороге, Тихик подумал, что следовало взять с собой кого-нибудь из стражи — иначе как он задержит апостола, если застанет его? По закону общины развязавший осужденного должен понести такое же наказание. Неужто оставить Совершенного на свободе? «Воистину, что вознамеряюсь я сделать?» — спросил себя Тихик и тут же понял, что Рогатый вошел в него: ненависть и ревность превратили былую любовь к ангельской невесте в нечистое любопытство, в смутный умысел против нагой и беспомощной грешницы… «Господи помилуй!» — простонал Тихик, но не умерил шага, продолжая уверять себя, что идет исполнить закон общины.

Пока он отыскал дорогу, новые раскаты грома сотрясли небеса, обрушив их ему на голову. Но Тихик не испугался, ибо рассудил, что это дьявол, создатель зримого мира, пытается помешать ему. Сатана предостерегает его, чтобы он повернул вспять. Лукавый проник в кровь его, но, поскольку он разгадал это, тот поднял бурю и наверняка остановит её, если Тихик откажется от Бога, развяжет грешницу, либо согласится с пагубным учением Совершенного. «Благослови и пощади, Владыко!» — пересохшими губами шептал Тихик. Ноги несли его против воли, взор блуждал. При каждом ударе грома ему казалось, что он видит белую плоть грешницы. Он с удвоенным усердием стал читать «Отче наш», и молитва, оберегающая от опасностей в пути, вдохнула в него силу и волю. Нет, он шел не для того, чтобы увидеть обнаженную Каломелу, насладиться муками её и неминуемой смертью, — он шел, дабы прогнать нечестивца-апостола, Сатанаилова раба, чьего языка он опасался, отчего и не хотел судить его в присутствии братьев. Полный ожесточения, он вооружился палкой и вскоре вышел на то место, где они пели «Благодать». Где-то неподалеку находилось дерево, к которому была привязана Каломела. Тихик прислушался, не донесется ли стон или другой какой звук. Стояла непроглядная тьма, бесновался ветер, а когда проносились молнии, казалось, лес шатается и деревья выглядели нечистыми духами. В довершение всего хлынул дождь, и Тихик начал терять надежду, что найдет осужденную. Перебегая от дерева к дереву, он наконец достиг небольшой поляны. Тут ему послышался человеческий голос, и вслед за тем в ядовито-зеленом свете молнии он увидел высокую фигуру Совершенного, склонившегося над чем-то белым. Не вполне уверенный, что это ему не почудилось, он подождал. Громовые раскаты следовали один за другим, и теперь Тихик явственно увидал, что апостол поднял с земли Каломелу Он, должно быть, только что развязал её, и она лежала на его руках без чувств, а может, была уже бездыханна. Совершенный шел прямо на Тихика. Тот ощутил, что ревность душит его, превращается в физическое страдание. Он замахнулся палкой, готовясь обрушить её на голову апостола. Тут новый раскат грома разорвал небо, молния залила всё вокруг ослепительным светом, и в этот миг из чащи выскочил нагой князь и ринулся с ножом в руке на апостола. Апостол закричал, выпустил Каломелу и упал навзничь. Глаза у Тихика стали по-кошачьи зоркими — до того ясно видел он, как князь стаскивает одежду с убитого. Он снял с него рясу, потом, стащив подрясник, надел его на себя, завернул Каломелу в рясу, взял её на руки и исчез за деревьями…

Гроза усилилась, дождь лил как из ведра. «Свят, Господь, свят и пресвят», — шептал Тихик, отбивая поклоны, убежденный в том, что это вмешательством Господа слуги дьяволовы истребляют друг друга и Совершенного постигла кара.

Он дождался, пока стихнет гроза, и, когда над лесом выплыл серп луны, подошел взглянуть на убитого. Апостол лежал нагой. Белое тело его было изящным, худощавым — тело святого и аскета. Тихик заглянул в глаза, которых никогда не видел прежде, и в ужасе отпрянул. Под высоким красивым челом глаза Совершенного были большими, глубокими и страшными, как глаза Сатаны…

Потрясенный, но исполненный уверенности, что находится под защитой божьей, Тихик возвратился в селение и, едва рассвело, повел еретиков к пещере, зная, что князь, не имея ни коня, ни оружия, только там мог найти приют.

Медвежья шкура, к счастью, была в пещере, и князь положил Каломелу на неё. Надо было зажечь факел. Не имея огнива, он принялся тереть один о другой сухие прутья, оставшиеся от костра, который он когда-то здесь разжигал. В конце концов сено вспыхнуло, и факел осветил завернутую в рясу Каломелу. У неё был разбит нос, один глаз вздулся чудовищным синим грибом, лоб рассечен кровоточащей раной, губы разорваны. Мокрые волосы, спутавшиеся, выдранные, обмотались вокруг шеи. Женщины кололи и рвали её вилами, синие следы от веревок переплелись с кровавыми ссадинами и ранами.

Огонь ярости опалил князя. Укрепив факел на стене пещеры, он отнес Каломелу к источнику, чтобы обмыть её раны. От теплой воды она вздрогнула, руки её конвульсивно дернулись. Неповрежденный глаз открылся и посмотрел на него — её немой вопрос придавил князя тяжелей, чем камень. Видно было, что она пытается что-то сказать. Потом вдруг всхлипнула и отчетливо произнесла: «Сжалься, Владыко!» Её обезображенные губы зашептали молитву. Князь понял, что она порывает с ним и возвращается к своему Богу. Он слышал, как она говорила: «Где небо, отчего я не вижу его?.. Ты Сатана, княже, ты отдал меня змею…» Потом она опять потеряла сознание… Сквозь рокот воды в пропасти Сибин различил её хрип, увидел, как изо рта выбежала струйка крови. Он вынул Каломелу из воды, отнес опять на медвежью шкуру и, сняв с себя подрясник, надел на неё, а сверху прикрыл её рясой.

Дымящийся факел бросал свет на его смуглое нагое тело. Сидя на выступе скалы, князь размышлял о том, что предстоит ему. Надо ждать тут, пока Каломела оправится либо умрет. Тогда он наденет рясу, пойдет в ближайшее село, украдет коня и верхом тайно проберется в Преслав. Там он раздобудет всё необходимое, возьмет Эрмича и других верных людей, чтобы перебить еретиков и сжечь их селение. Его скованное яростью сердце стало железным, мысль — безоглядная и жестокая — пыталась рассечь нелепую петлю, захлестнувшую его. Несчастная Каломела, воистину ли раскаивалась она, воистину ли считала, что еретики были вправе поступить так с нею и с ним?.. Какой слабой тростинкой выходит человек из рук Создателя… Страдания повергают её в покорность и страх… Мечется между дьяволом и Богом, ища спасения и отрицая то одного, то другого… Готова признать уродство благом, охаять, предать поруганию, растоптать красоту оттого, что красота обесценивает добродетели…

Израненный, полумертвый от усталости, князь дрожал от холода. Неимоверными усилиями высвободился он из пут: перегрыз веревки зубами, а руки освободил благодаря ножу, упавшему к подножию дуба. Когда его привязывали, он нарочно напряг мускулы и выпятил широкую свою грудь, а когда толпа отдалилась, налег на старые, гнилые веревки, составленные из многих обрывков, и ослабил их.

В ногах у него сейчас блестел нож, обагренный кровью Совершенного. Сибин смотрел на него невидящим взглядом. Вот он и убил наконец ненавистного монаха, святого обманщика, теперь оставалось убить раба… Каломела назвала его Сатаной и змеем — значит, всегда считала его таковым… Да, таков он и есть, ибо не поверил ни в византийского Иисуса, ни в бога еретиков… Следовало бы верить только в Тангру, мужественного, благородного и справедливого Тангру, не терзающего ума и души, дозволяющего убивать всё, что ненавидишь, что не покоряется тебе и грозит тебе гибелью… Нет иного бога, кроме бога твоих прадедов, а ты давно, давно порвал с ними… Между тем без них ты ничто! Призрак, чужак, непонятый и далекий…

«Она умрет, — думал князь. — И лучше ей умереть, потому что, выздоровев, она вернется к еретикам либо же пострижется в монахини и будет ненавидеть меня за те беды, которые якобы я навлек на неё. Тогда она превратится в настоящую святошу…»

Факел потрескивал, пламя его лизало камень. Сибин смотрел на обезображенное, ещё вчера прекрасное лицо, на поруганную любовь свою… «Любовь? Любовь была к Котре. Здесь же было обладание, нелепая жажда некоего искупления, обман для обоих…»

Светало, а князь по-прежнему сидел, погрузившись в думы, и слушал, как хрипит раздавленная грудь его невенчанной жены. Он встал, приложил руку к её лбу. Лоб горел.

Снаружи стукнул камешек, в утренних сумерках у входа в пещеру мелькнула чья-то серая тень. Князь схватил нож, затаился в узком проходе и стал ждать. Немного погодя послышался голос его бывшего раба:

— Выходи, слуга дьяволов! Всё равно не уйдешь от нас, ни ты, ни сука твоя!

Еретики плотно сгрудились в нескольких шагах от пещеры, угрожающе воздев колья, топоры и дубины. В руках Тихика было копье князя, пчеловод натягивал тетиву лука, еретик, стоявший возле, размахивал мечом.

Сибин не отзывался.

— Может, нет их тут, — произнес кто-то.

— Дьявол унес.

— А ежели сам дьявол таится внутри? Спаси нас, Господи, и помилуй!

— В пещеру не входить! Подносите камни и бревна! — приказал Тихик.

Еретики затянули свои молитвы, и с вершины скалы покатились камни. Некоторые принялись рубить соседние деревья, заваливая вход в пещеру.

— Проклятье тебе и роду твоему языческому, семя Сатанаилово! — восклицал каждый, прежде, чем подкатить камень или бревно. — Проклятье!