Легенда о Вавилоне
Шрифт:
В этой связи особенно любопытно, что изображение Сусанны стало в игривом XVII в. исполнять, мягко говоря, неоднозначную функцию: состоятельные мужчины начали украшать свои апартаменты зримым образом библейской легенды, руководствуясь чувствами не вполне благочестивыми [605] . Один почтенный голландский муж дошел до того, что пожелал быть изображенным в качестве одного из старцев (!), а английский посол в Гааге, справляясь у Рубенса о своем заказе, искренне надеялся, что картина окажется вполне способной «очаровать старика» [606] . Не только большой художник, но и дипломат-профессионал, Рубенс в ответ заметил, что его произведение — это действительно «изящная вещица» [607] . По меткому замечанию современного автора, легенда, повествующая о наказании похотливых старцев, превратилась в средство поддержания либидо тех же самых, гм, старцев {190} .
605
Тем же объясняется наличие в европейских музеях такого количества обнаженных Андромед и купающихся Диан (часто со служанками). Первую нередко использовали как аллегорию освобождения страной благородной какой-нибудь страны притесняемой (т. е. налицо была не эротика, а геополитический агитпроп), а вторая, согласно мифам, являлась целомудренной девственницей, а потому ее изображение тоже не вполне переступало запретную грань.
606
За полтора века до расцвета барочной живописи назидательный немец перечислил все пороки, присущие тем, кто к преклонным годам не нажил особенного ума, и строго добавил: «А сколь чиста у старцев совесть, // Нам скажет о Сусанне повесть» (Брант С. Корабль дураков / Пер. Л. Пеньковского. С. 44). Получается, что к XVII в. показателем чистоты старческой совести стало уже отношение к этой самой повести.
607
Использованное художником итальянское слово «galanteria» можно перевести и как «отменное блюдо» или даже «деликатес». В таком смысле эротическая коннотация несомненна.
Тем удивительнее, насколько далеко ушел от предшественников великий амстердамский мастер, и это при том, что в других произведениях он вовсе не чурался эротизма очень даже выраженного, не нуждающегося ни в каких скобках или оправданиях. Обе изображенные Рембрандтом Сусанны [608] исключительно стыдливы и целомудренны, более того, поистине испуганы и вовсе не эротичны. На ранней картине героиня закрывается от зрителя — именно им, а не едва различимыми в кустах соглядатаями захвачена она врасплох. На нас смотрит она так, что становится стыдно за собственный вуайеризм, за желание вторгнуться в чужую жизнь, овладеть чужим телом — если и не в физическом смысле, то хотя бы взглядом. «Не может быть! — говорит лицо Сусанны. — Вы подглядываете?! Но ведь это некрасиво, недостойно, это невозможно». В какой-то мере картина Рембрандта — этический ответ прочим мастерам, и, как часто бывало у голландца, ответ простой и глубокий одновременно.
608
Первая (1634 г.) находится в гаагском Мауритхюйсе, а вторая (1647 г.) — в Берлинском музее.
Ситуация немного изменяется на второй картине, которая изображает следующий эпизод легенды — уже не подглядывание, а нападение старцев. Пусть поза героини в общих чертах схожа с позой старшей ее на 13 лет предшественницы — речь здесь идет совсем о другом. Эта Сусанна уже просит о помощи. На нее набросились двое. Как всегда, один главный, а второй — на подхвате. Да, она просит защиты у Господа, но и у нас тоже. Много тысяч лет ложно обвиненная и ложно осужденная по все тем же самым причинам женщина просит у нас защиты, и отнюдь не всегда ей приходит на помощь юноша Даниил.
Еще большей художественной силой обладают два главных образа Книги Даниила, к которым мы наконец приступаем. Обе эти легенды настолько срослись с нашим сознанием, что вошли в повседневный язык и известны даже тем, кто ни разу в жизни не открывал Книги Книг. Первая из них тоже в течение веков вдохновляла многих мастеров, но наиболее знаменитая версия принадлежит опять же великому голландцу [609] . Итак, перед нами пир Валтасара (5-я глава Книги Даниила).
Прототипом главного героя был, по-видимому, сын последнего вавилонского царя Набонида — Бел-шарру-уцур. Стоит отметить здесь очень неплохое знание автором истории. Если не рассматривать Книгу Даниила как документальное произведение, то очевидно, что писатель прекрасно оперировал историческими реалиями и аккуратно ткал из них нужное ему полотно. Обычно комментаторы единогласно признают обратное, указывая на заключительную фразу главы: «Дарий Мидянин принял царство, будучи шестидесяти двух лет» (Дан. 5:31) [610] . Дарий был перс, и на престол он вступил намного позже взявшего Вавилон Кира, и был великий царь в этот момент достаточно молод. К тому же на протяжении всей главы Валтасар именуется сыном Навуходоносора. Однако если сравнить вольности автора Книги Даниила с тем, что делали с исторической реальностью прочие, причем талантливые сочинители belles lettres (а здесь нашему взору предстает именно философско-художественное, а не историческое произведение), то все погрешности окажутся не столь уж серьезными. Более того, им довольно просто найти объяснение.
609
Помимо художников, этот сюжет использовали и композиторы, и писатели. Наиболее известным музыкальным произведением является оратория Уильяма Уолтона, этой же теме уделяли внимание Гендель и Сибелиус. Чтобы перечислить все известные в искусстве воплощения сюжетов Книги Даниила, надо писать отдельный труд.
610
«Дарий Мидянин» упомянут еще дважды: Дан 9:1 и 11:1 (в последнем случае интерполяция очевидна).
Например, даже греческие авторы (например Геродот) иногда называли персов мидянами, хотя очень четко представляли, что это — два разных народа и при необходимости их легко различали. Кроме того, в 5-й главе налицо двуслойность — совмещение рассказов о богоданной мудрости Даниила и о падении Вавилона. В исходном тексте речь могла идти о гибели последнего представителя семьи Навуходоносора, которого действительно сменил очень немолодой Набонид [611] . Явно, что в прототекст, содержание которого вряд ли возможно установить, были вставлены указания о преступлении Валтасара, использовавшего для винопития «золотые сосуды, которые взяты были из святилища Дома Божия в Иерусалиме», рассказ царицы Валтасару о мудром Данииле (получается, что царь не знал о верном министре своего отца) и вторая развязка, сделавшая двойной финал притчи не очень логичным: царь дает Даниилу награду за разгадку страшной надписи — ив эту же ночь погибает. «В ту ночь, как теплилась заря, // Рабы зарезали царя» [612] . По-видимому, две старинные новеллы были с некоторым трудом сведены в одну, к тому же с добавлением темы наказания богохульного монарха, близкой иудеям маккавейского времени [613] .
611
Рассказ о сумасшествии Навуходоносора, когда царь «отлучен был от людей» и «ел траву, как вол» (Дан. 4:30), очевидно восходит к легендам о «полоумном» Набониде, который своей деятельностью напоминал современникам человека не вполне разумного (возможно, совершенно несправедливо). Так что здесь тоже налицо историческая канва, тем более что среди кумранских рукописей удалось обнаружить фрагмент, в котором именно Набонид, а не Навуходоносор, действует в притче, очень напоминающей эту главу Книги Даниила (Jalmon S. Daniel // The Literary Guide to the Bible. Cambridge, 1987. P. 345).
612
Гейне Г. Валтасар / Пер. М. Михайлова (Гейне Г. Стихотворения. Поэмы. М., 1984. С. 43). Если обратиться к оригинальному тексту, то можно заметить, что автор особо подчеркивает: пророчество исполнилось сразу, «в ту же самую ночь», а также привносит тему предательства: царь был убит «своими слугами» («Belsazar ward aber in selbiger Nacht // Von seinen Knechten umgebracht»). Поэтому чуть точнее, но поэтически не столь сильно звучит иная русская версия: «Но тою же ночью — темной, глухой — // Валтасар был убит мятежным слугой». Здесь утрачена тема предательства: слово «мятеж» для его описания обычно не употребляется (Гейне Г. Беззвездные небеса / Пер., сост., комм. Г. И. Ратгауза. М., 2003. С. 47–51).
613
Рискнем предположить, что исходная новелла содержала только рассказ о надписи, которую сумел разгадать пророк. Автор Книги Даниила добавил к этому мотив кощунства Валтасара и наказания за него.
Напомним, что восстававшие против персов последние вавилонские цари непременно именовали себя Навуходоносорами (потомками того, великого?), что конец их был печален и что последнего из них победил Дарий. В итоге окажется, что в притче не так уж мало историзма. Убили почти всех последних вавилонских царей, подобно библейскому Валтасару? Убили. Вавилон персы взяли? Взяли. Был у персов царь Дарий? А как же. Другое дело, что значение этого историзма не так велико — он служит лишь фоном знаменитой легенды. Гораздо важнее, что результатом художественного синтеза осуществленного замечательным писателем (с нашей точки зрения, именно тем человеком, которого стоит назвать автором Книги Даниила [614] ), явилось несколько бессмертных образов.
614
Есть мнение, что первичным ядром Книги Даниила были гл. 4–6, в таком случае «Валтасарова» гл. 5 является центральной (Wills L. Op. cit. P. 44).
Первый из них — пир обреченных. Не нужно путать «пир Валтасара» с «пиром во время чумы» — гибель действующих лиц последнего вовсе не обязательна. А вот участники финальной вавилонской попойки обречены и осознают это в тот момент, когда из мрака возникает чертящая светящиеся буквы рука. Именно предпоследнее мгновение ее работы — за миг до того, как будет закончен вертикальный штрих, неотразимым ударом завершающий букву «нун софит» [615] , как станет очевидно, что вряд ли случайно появление и молчаливое исчезновение неведомой руки, и запечатлел Рембрандт [616] . В суматохе летят на пол пиршественные чаши, на лицах царедворцев царит ужас. Страх перед возмездием — они пока не знают, но уже чувствуют — неотвратимым. Еще одно, последнее, движение карающей длани Господней — и собутыльники Валтасара останутся наедине с Божественным приговором. Видно, что им известны свои преступления, и известны хорошо. Именно в смысле провозглашения решения Божьего Суда в момент наивысшего разгула нечестивых этот образ используется и поныне. А эпизодов мировой истории, подходящих под данное определение, оказалось более чем достаточно.
615
«H» в слове «упарсин» (; Дан. 5:23).
616
«Пир Валтасара». Картина написана ок. 1635 г. и находится в Лондонской Национальной галерее.
Второй же, накрепко связанный с первым образ — возвещение не просто о тяжкой каре, а о неизбежности расплаты за вполне определенные грехи — вошел во многие языки не только как символ неотвратимости божественного возмездия, но и как символ предопределенности каких-то событий. Безусловно, слова «writing on the wall» или «c'etait ecrit» более употребительны в английском или французском [617] , чем сходные русские выражения («быть выжжено на стене [светящимися буквами]» и проч.), но суть от этого не меняется. Люди могут позабыть, что за слова возникли перед Валтасаром («Мене, мене, текел, упарсин» или, по-другому, «Мене, текел, перес» [618] ), неточно помнить их перевод («Исчислено, взвешено, разделено»), но они прекрасно знают, что последует за тем, когда посреди роскошного пира для избранных и беззаботных, в зале, наполненной знаками мощи, власти и богатства, вдруг случится странное и тревожное знамение. Если, подобно Валтасару и его вельможам, властелин другой империи вдруг увидит неостановимую руку Неведомого Существа.
617
И имеют в этих языках разный смысл. «То see the writing on the wall» (буквально: «увидеть надпись на стене») означает «быть поставленным перед неизбежностью», причем обязательно неприятной, a «c''etait 'ecrit [que]» («так было написано») имеет коннотацию «так уж было предопределено, [что] и т. д.» и потому его этимология не является в чистом смысле «валтасаровской». Подобные выражения есть во многих европейских языках (напр., сходное с французским итальянское «cosi era scritto» или существующая в немецком транслитерация с арамейского: «das Menetekel», что значит: «предупреждение о грозящей опасности» или «зловещее предзнаменование»).
618
Дан. 5:25–28. Этим словам посвящена обширная литература; просуммируем наиболее важные выводы специалистов. Многие считают, что повторение слова «мене» в Дан. 5:25 есть поздняя контаминация, и указывают на отсутствие этого удвоения (диттографии) в греческих Септуагинте и Феодотионе (а также в «Иудейских Древностях» и Вульгате). Однако во всех современных переводах, сделанных с масоретского текста, это повторение присутствует, за исключением, однако, наиболее авторитетного издания в серии «The Anchor Bible»(Hartman L. F., Di Leila A. A. Op. cit. P. 183, 185, 189–190). Больше проблем с последним словом, которое воспроизводится по-разному (соотв. «парсин» и «перес» в Дан. 5:25 и 5:28). Очевидно, что «у» (семитское i) в арамейском, как и в иврите, есть соединительный предлог «и», поэтому вряд ли его стоит передавать как звук «у», подобно ныне существующим русским переводам (СП и сделанным РБО). Все западные переводы дают «и» («мене, мене, текел и парсин», а версия «The Anchor Bible» опять же следует древним переводам (греч.: M, , Ф) и попросту дает: «МЕНЕ, ТЕКЕЛ, ПЕРЕС» (есть традиция выделять эти слова в тексте). Интерпретации Даниила во всех случаях представляют арамейскую игру слов: пророк превращает письмена на стене в причастные формы (mcnah, teq^iltah, per^isat) соответствующих глаголов. Давно понятно, что буквальное значение всех трех слов есть меры веса: мина, шекель (одна пятидесятая мины) и полмины, или, если принять вариант множественного числа «парсин», то две полмины. Из чего выводят дополнительный геополитический смысл: мина означает Навуходоносора (а если принять повтор слова, то и его достойного преемника, напр. Нериглиссара или Эвил-Меродаха, упомянутого в 4 Цар. 25:27), шекель — царя полоумного и малозначительного (которым может быть либо царствовавший несколько месяцев Лабаши-Мардук или сам «сумасшедший» Набонид), а полмины (или две полмины) символизируют либо разделенное царство (соцарствование Набонида и Валтасара), либо царство, урезанное вдвое. Не забудем о еще одном смысле слова «перес» — его можно прочитать как «парас», т. е. «персы» (Дан. 5:28). Из всех вариантов нам ближе: «Мене, Текел, Перес» — он звучнее и лаконичнее, а также обладает очевидной симметрией: три слова по три буквы . Рембрандт, использовавший вариант Дан. 5:25 (с удвоенным «мене»), возможно, ради той же симметрии расположил слова вертикально и разбил «упарсин» пополам (получилось 5 столбцов по 3 буквы).
Притча о Валтасаре стала окончанием легенды о гибели Вавилона, предсказанной великими иудейскими пророками. Гибели этой в реальности не было, но с той поры она вечно символизирует неизбежное падение любого создания рук человеческих, внешне мощного и неприступного, но уже обреченного Всевышним (и вряд ли случайна ассоциативная связь с Башней, которая здесь неминуемо возникает). Ту же мысль еще сильнее выразил второй великий символ Книги Даниила и навсегда отпечатал ее в коллективном сознании человечества.
Упомянутые выше «чародеи и Халдеи» были вызваны к Навуходоносору, чтобы объяснить ему значение сна, содержание которого сам царь не мог даже изложить, ибо «слово отступило» от него {191} . Сделать это смог только Даниил. А видел Навуходоносор всю древневосточную историю на несколько веков вперед [619] . Сила явившегося царю образа оказалась столь велика, что он стал цельным, неразложимым символом, полностью заслонил свои же собственные перепевы и трактовки и навеки вошел в повседневную речь. Произошло это потому, что на протяжении многих веков человечество имело возможность убедиться в его справедливости, ибо раз за разом несокрушимым империям будущего являлись надписи на стене, и все могучие исполины рано или поздно оказывались «колоссами на глиняных ногах».
619
Поэтому эта притча служит связующим мостиком ко второй, «геополитической» части книги, заполненной подобными историческими видениями.
Геополитические подробности видения Навуходоносора давно утрачены мифологическим сознанием. Никого не интересует, что золотая голова приснившегося царю истукана символизировала Вавилонскую империю, серебряная грудь — Мидию, медное чрево — Персию, а железные голени — державу Александра. А состоявшие из смеси железа и глины «ноги и пальцы на ногах» истукана означали эллинистическую эпоху «разделенных царств», которые «смешаются чрез семя человеческое, но не сольются одно с другим»{192}. При этом исторический анализ, сделанный автором, не мог не привлечь внимания его иудейских современников. Притесняющее их царство, говорил он, «будет частью крепкое, частью хрупкое» и отнюдь не вечное. Но все эти подробности коллективная память человечества легко утратила: остался только самый главный, самый яркий образ. «Огромный истукан в чрезвычайном блеске» — «и страшен был вид его». А затем «камень оторвался с горы без содействия рук, ударил в истукан, в железные и глиняные ноги его, и разбил их. Тогда все вместе раздробилось: железо, глина, медь, серебро и золото сделались как прах на летних гумнах, и ветер унес их, и следа не осталось от них»{193}.