Легенда о Вавилоне
Шрифт:
Книга Даниила была близка приверженцам многих течений религиозной мысли, зародившихся на земле Иудеи в течение I в. до н.э., и ее образы довольно быстро вышли за пределы узкого исторического контекста, даже если и были созданы в его рамках (а именно создания такого рода принято называть пророческими). Но с особенным тщанием и остротой должны были воспринимать ее предсказания ранние христиане [651] . От всего этого был всего один шаг до создания «откровения» собственно христианского. Требовался только гениальный писатель. И он не заставил себя ждать.
651
В любом случае перевод финала 9-й гл. Книги Даниила по версии СП требует корректировки и подробного комментария. Хотя содержащаяся в нем традиция восходит к древности, но «лобовой» перевод давно отсутствует в современных изданиях Библии. Даже в английской King James Bible (нач. XVII в.) стоит слово «Мессия» (все-таки не «Христос»). Тем это пророчество и велико, что отнюдь не прозрачно. Однако некоторые до сих пор считают, будто лишь они одни могут решить, что народу знать потребно — а что нет.
Поэтому следует сказать несколько слов о СП Книги Даниила и об ее связи с историей СП вообще. Во-первых, существует два варианта ее греческого текста, а во-вторых, в еврейском тексте отсутствуют ставшие частью христианской традиции фрагменты, например легенда о Сусанне. Кому же следовать? Идеологическая позиция митрополита Филарета, которому русская культура обязана завершением работы над СП, выражена в работе «О догматическом достоинстве и охранительном употреблении греческого семидесяти толковников и славянского переводов Священного Писания». Приведем здесь только одну из важнейших цитат, самым сильным образом повлиявшую на переводческие интерпретации (включая содержащиеся в Книге Даниила): «Текст еврейский в начале времен христианства был в руках врагов его, и потому мог подвергаться даже намеренному повреждению» (1845 г.).
До того работа над русской Библией прерывалась дважды: в 1826 г., когда было закрыто Библейское общество, и в начале 1840-х годов, когда переведший большинство книг Ветхого Завета профессор С.-Петербургской духовной академии Г. П. Павский был вызван в Священный синод в связи с тем, что использовал их в качестве учебных пособий. Именно 9-я глава Книга Даниила стала камнем преткновения (совместно со знаменитыми пророчествами Исайи, которые мы уже обсуждали, и одним стихом из Книги Иоиля). Объяснения Павского, основанные на обращении к еврейскому тексту, мягко говоря, не удовлетворили комиссию, распространение его работ было признано вредным, а большая часть обнаруженных экземпляров перевода уничтожена. Когда в царствование Александра II Филарету удалось возобновить и завершить работу над СП, большая часть Ветхого Завета вышла в переводе Павского с поправками, сделанными либо с учетом греческого текста, либо по идеологическим причинам. Подробнее см.: Чистович И. Л. История перевода Библии на русский язык. СПб., 1899. Репр. изд. М., 1997.
С современной точки зрения проблема выбора между греческим и еврейским текстами также не вполне разрешима (см. размышление о том, каково может быть переводческое решение в том или ином случае: Аверинцев С. С. Ветхий Завет как пророчество о Новом: общая проблема — глазами переводчика // Переводы: Евангелия. Книга Иова. Псалмы. С. 467–469). Ведь Септуагинта была выполнена с ранней, «домасоретской» версии, которая, в свою очередь, была канонизирована в послеевангельский период, и вовсе не очевидно, что имела бы преимущество перед более древними вариантами, если бы те сохранились. Поэтому для нового русского перевода Библии (а мы верим, что его время придет) обоснованно использование обоих вариантов текста с обязательным учетом филологических открытий нового времени (не стоит забывать и о сирийском переводе Библии, Пешитто, сделанном после Септуагинты, но до фиксации еврейского текста). Надеемся, что императивом тех, кто примет участие в этом предприятии, будет желание как можно точнее донести Слово Божие до своих соотечественников, а не подправить его в соответствии с посторонними факторами. Что касается стиля будущего перевода, то не стоит отбрасывать и его преднамеренную архаизацию: Книга была создана много тысяч лет назад и не может быть передана только нынешней речью. Другое дело, что данная архаизация должна быть выполнена по точным правилам и не вести за собой искажение смысла библейских текстов. Попытка же специально осовременить перевод, наоборот, приведет к его очень быстрому устареванию (см. также: Аверинцев С. С. Комментарии к Евангелию от Матфея // Указ. соч. С. 192–194).
Время создания Апокалипсиса можно установить только приблизительно, а об его авторе ничего достоверного не известно. Если не пытаться обязательно совместить появление этого труда с какими-то «конкретными» гонениями на христиан, то наиболее поздней датой является начало II в. — почти тот самый момент, когда император Траян вознес на развалинах Вавилона жертву гению стремительного македонца, а Вавилон в последний раз промелькнул в исторических анналах человечества. Впрочем, большинство ученых склоняются к тому, чтобы отнести Откровение к чуть раннему периоду — концу I в.
Является ли, как о том говорит церковная традиция, сочинитель последней Книги Писания апостолом Иоанном, автором четвертого Евангелия [652] и трех Соборных Посланий, также входящих в Новый Завет, есть еще один вопрос, не поддающийся окончательному решению. Принятые результаты историко-филологического анализа выглядят следующим образом {200} .
Место создания Апокалипсиса — остров Патмос, куда был изгнан его будущий автор. «Я Иоанн… был на острове, называемом Патмос, за слово Божие и за свидетельство Иисуса Христа» {201} . Мы знаем о двух вспышках серьезных преследований христиан в I в. [653] Первый из этих эпизодов относится к обросшему многочисленными легендами царствованию Нерона, ознаменовавшемуся жестокими репрессиями в отношении римской христианской общины (тогда, в соответствии с традицией, погибли апостолы Петр и Павел). Второй — к более позднему правлению Домициана, брата покорителя Иерусалима Тита, оставившему о себе негативные отзывы у римских писателей [654] . Между двумя этими датами — конец 60-х или 90-е годы I в. — и колеблется мнение ученых [655] . Сейчас считается, что имеющиеся в тексте полупрозрачные аллюзии на Нерона указывают на то, что Апокалипсис создан после его смерти (68 г.), хотя подобное заключение тоже не может быть признано полностью логичным [656] . Иные пытаются примирить обе точки зрения, указывая на то, что в тексте можно выделить два основных и один-два второстепенных структурных фрагмента, которые могли быть созданы в разное время [657] .
652
Напомним, что оно стилистически, идейно и композиционно стоит особняком от Евангелий Матфея, Марка и Луки, называемых синоптическими, которые описывают сходные события, следуя примерно одной и той же канве.
653
Первая половина II в. была в этом отношении достаточно спокойной, а к его середине Откровение уже хорошо известно другим христианским писателям — первым его упоминает Юстин Мученик около 135 г.
654
Известно, что он изгнал свою племянницу Домициллу за отказ участвовать в отправлении «культа императора» и казнил ее мужа. Считается, что Домицилла была христианкой.
655
Ириней Лионский, работавший в конце II в., считал, что Откровение было создано во времена Домициана и что написал его апостол Иоанн.
656
Вот неразрешимый вопрос, имеющий прямое отношение к датировке: если считать, что «семь царей, из которых пять пали, один есть, а другой еще не пришел» (Откр. 17:10) символизируют римских цезарей, то с какого начинать отсчет? С нынешней точки зрения, первым императором был Юлий Цезарь, тогда шестым получается Нерон. А если считать от реального оформления Римской империи, то ее первым безусловным правителем был Октавиан Август. Тогда шестым получается Веспасиан (или первый из трех императоров междуцарствия 68–69 гг. — Гальба). При желании шестым императором можно сделать Тита или даже Домициана (Murphy F. J. Op. cit. P. 44–47). Впрочем, то, что данный пассаж действительно относится к римским владыкам, доказать невозможно, хотя многие почему-то считают это очевидным.
657
В первую часть Апокалипсиса комментаторы включают главы 1–11, а во вторую — 12–22. Особняком стоит вступительное «Послание к семи церквам» (Откр. 1:11–3:22), а также эпилог книги — видение «небесного Иерусалима» (гл. 21–22). Существует мнение, что первая часть написана во время правления Нерона, а вторая — после. Вероятность того, что первая половина книги (за исключением «Послания к церквам») создана в кругу последователей Иоанна Предтечи еще в 1-й половине I в. (Revelation / Introduction, Translation and Commentary by J. Massynberde Ford. N. Y, 1981), представляется минимальной по ряду исторических и философских соображений. В частности, если происхождение Апокалипсиса — еще более древнее, чем Евангелий и имеет отношение к самому «пророку Всевышнего» (Лук. 1:76), то почему так затянулась его канонизация? Для объяснения этого приходится постулировать существование отдельной от христиан общины «иоаннитов» и выдвинуть гипотезу о том, что авторы двух канонических евангелий Апостол Иоанн и Евангелист Лука (также создавший «Деяния апостолов») сыграли главную роль в отходе апокалиптических тенденций раннего христианства на второй план (Massyngberde Ford J. Op. cit. P. 50–56). Все это не выдерживает бритвы Оккама» (кажется, в настоящий момент готовится новое издание Откровения в серии «Anchor Bible», призванное заменить спорную работу Дж. Форд).
Также отмечается, что греческий язык Откровения весьма необычен. Неоднократные стилистические неровности, встречающиеся в тексте, приводят к мысли о том, что он не был родным языком автора, а многие пассажи книги заставляют прийти к выводу об их буквальном переводе с древнееврейского. Поэтому создатель Апокалипсиса никак не может быть автором Евангелия от Иоанна, которому принадлежат наиболее поэтически-лаконичные новозаветные тексты [658] . Наличие в обоих обсуждаемых произведениях некоторых совершенно идентичных выражений объясняется тем, что их авторы принадлежали к одной церковной общине (Эфесской) или, как минимум, к родственным церквам и поэтому мыслили «сходным образом». Дополнительным доказательством неидентичности двух Иоаннов являются весьма различные богословско-философские позиции, изложенные в четвертом Евангелии и Апокалипсисе.
658
Евангелие от Иоанна заметно отличается от остальных новозаветных текстов в стилистическом и языковом отношениях, хотя сущность этих различий является предметом ученых дискуссий (Koester H. Op. cit. Vol. 1. P. 109–110).
Ни в коей мере не претендуя на спор со знающими людьми, хотелось бы высказать ряд альтернативных соображений. Во-первых, нет никаких доказательств тому, что автор Откровения был сослан на остров в результате массовых гонений. Он вполне мог быть репрессированным одиночкой, угодившим под карающую руку закона в силу своей истовости и непримиримости. Кстати, масштаб тогдашних репрессий ограничивался городом Римом — нет никаких свидетельств о том, что сходные события имели место по всей империи или хотя бы в значительной ее части [659] . Размах преследований, по мнению комментаторов, подтверждается неоднократным обращением Иоанна Богослова к теме мученичества. Но не слишком ли прямолинеен этот вывод? Не стоит отказывать автору Апокалипсиса в способности понимать, что его ссылка не изолированный акт, и предвидеть то, что имперская государственная машина очень скоро вступит в неизбежное противоречие с адептами новой религии. Стоит ли так недооценивать мыслителя, чей труд человечество с ужасом и восхищением читает почти две тысячи лет? Не забудем, что Иоанн к тому же видел и страшные последствия первого иудео-римского конфликта?
659
В отличие от знаменитых гонений III в. Есть косвенное указание на то, что репрессии Домициана в конце I в. вышли за пределы Рима. Это один из главных аргументов в пользу привязки создания Апокалипсиса к этому времени (что, на наш взгляд, отнюдь не является какого-либо рода доказательством).
Еще несколько замечаний. Как говорилось раньше, текст Откровения свидетельствует о том, что его автором был еврей, неплохо владевший греческим, который, впрочем, не был для него родным языком. Это указывает скорее на палестинское, нежели малоазиатское происхождение писателя. И этот палестинский еврей разговаривает с семью малоазиатскими церквами (расположенными на самом западе полуострова, в римской провинции Азия) в патерналистических выражениях от имени «Духа» и «Сына Божьего», делая суровые заключения и давая не допускающие возражений инструкции. Кого-то хвалит («Я возлюбил тебя»), других журит («имею немного против тебя»), а третьих проклинает («извергну тебя из уст моих») [660] . Палестинский еврей, являющийся во второй половине I в. н.э. пастырем семи грекоязычных христианских епархий и имеющий смелость говорить от имени того, «Который был мертв и се, жив» — если это не Апостол, то кто? В противном случае необходимо принять, что автор Откровения Иоанна — христианский мыслитель I в., чей авторитет был очень высок для общин Малой Азии и о котором при этом не сохранилось никаких сведений ни в Новом Завете, ни в современных ему текстах.
660
Откр. 1:11 и далее гл. 2–3. Считают, что это вступление добавлено к основному тексту несколько позднее. Это, безусловно, возможно и даже вероятно. Только кем? Неужели не самим автором? Максимум, на что мы готовы согласиться: «Послание церквам» написано тем же автором, но включено в текст Откровения позже кем-то из его учеников. Вряд ли кто-то, кроме самого Иоанна, осмелился бы сочинять вступительное «Послание» и вставлять его в Откровение. Существует, конечно, возможность того, что соединявший тексты компилятор напутал и ввел письмо одного Иоанна в сочинение другого.
Кроме этого упускается еще одна возможность. Одна из традиций жизнеописания Иоанна повествует об его очень долгой жизни. Если принять это положение за отправной пункт, то можно объяснить многое, в том числе известные сложности филологического и, главное, философского анализа Евангелия от Иоанна. Ведь можно представить, что этот выдающийся труд писался в течение десятилетий? Почему мы отказываем древним авторам в такой тщательности и тяге к совершенству? Отчего-то никому не приходит в голову уподоблять их наиболее великим писателям человечества.
Возьмем для примера господина тайного советника Гёте, человека большого таланта и обширных интересов. Он писал «Фауста» почти всю жизнь. Оттого создание великого немца и философски многослойно, и открыто для бесконечного анализа и многих, не обязательно совпадающих интерпретаций. А представим, что оно дошло бы до нас в анонимном виде? Каких бы только гипотез ни довелось нам услышать от ученых филологов! Не забудем при этом, что легенда о Фаусте была уже известна в течение многих веков и что ей посвящали свои произведения небесталанные авторы других народов (например Марло). Да и самому Гёте принадлежит немало «подготовительных» текстов, заметно отличающихся от окончательной версии великой трагедии. Просто необозримый простор для научного анализа и предположений о «реальном авторе» Фауста, о создании этого текста в течение столетий некоей «фаустианской школой»! Мы, конечно, отдаем себе отчет в собственном легком ёрничестве, но иногда удивительно читать сделанный образованными людьми разбор великого труда и обнаруживать, что эти квалифицированные комментаторы способны лишь на построчное прочтение текста, что они отчего-то не способны прочитать его целиком, что препараторы-аналитики совершенно не в состоянии почувствовать автора, проникнуться его духом. В силу любопытных закономерностей бытия последнее гораздо лучше удается «простым» читателям. Не по этому ли поводу автор «Фауста» замечал: «Теория суха, мой друг, но зеленеет жизни древо»? [661]
661
Пер. Б. Пастернака. «Grau, teurer Freund, ist alle Theorie, // Und grim des lebens goldner Baum» (Goethe J. W. Die Faustdichtungen. Zurich; Stuttgart, 1962. P. 203). Эти слова произносит переодетый в профессорские одежды Мефистофель в завершение пародийного диалога с ищущим совета студентом, который в итоге (см. ч. II «Фауста», акт 2), отвергнув уничтожительно описанную Мефистофелем скрупулезную ученость, бросается в противоположную крайность и становится самовлюбленным поклонником высшего, «метафизического» знания: «Все опыт, опыт! Опыт — это вздор». В обоих случаях под мантией искусителя-резонера скрывается автор, без восторга относящийся и к шатким умозрительным построениям, и к академической выхолощенности, во все времена влекущей за собою бесплодность — творческую и философскую: «Во всем подслушать жизнь стремясь, // Спешат явленья обездушить, // Забыв, что если в них нарушить // Одушевляющую связь, // То больше нечего и слушать» (пер. Б. Пастернака). В оригинале последние строки звучат примерно так: «Когда в руках оказываются составные части, то не хватает, к сожалению, лишь духовной связи» («Dann hat er die Teiie in seiner Hand, // Fehlt leider! nur das geistige Band». Goethe J. W. Op. cit. P. 201). Интересно все-таки, почему афоризм о сухости теорий помнится особенно хорошо?
Если же Иоанн работал над своим описанием Проповеди и Страстей Христовых очень долго, то нельзя исключить и того, что не имеющий себе равных зачин четвертого Евангелия был написан позже всего: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» [662] . Это не редкость: многие авторы, работавшие над своими трудами несколько десятилетий, с годами сильнее всего переделывали именно начало текста. Потому, быть может, Евангелие от Иоанна столь многослойно и одновременно столь совершенно, что за ним стоит полвека работы? Или, если посчитать, что Апостол мог обратиться к этой работе и осуществить ее ближе к концу жизни, не менее полувека размышлений?
662
Ин. 1:1. В современной евангельским текстам неоплатонической философии существовало понятие Логоса — Слова, Мудрости (Мысли) и Знания (Смысла) одновременно. Именно его использует Евангелист: «В начале был Логос и Логос был у Бога, и Бог был Логос» (История древнего мира. М., 1989. Т. 3; Свенцицкая И. С. Раннее христианство: страницы истории. М., 1987).
Откровение — произведение совсем другого жанра и, скорее всего, написано в совершенно особых условиях. Не надо только забывать, что условия эти совсем не обязательно определялись внешними, конкретными и историческими обстоятельствами. Побуждающие причины могут быть внутренними, духовными. Ни с чем не сравнимый стиль письма и неординарное построение текста, приведшее к его невероятно сильному воздействию на потомков, не оставляют сомнения: творческий источник содержался внутри автора, только своей вере он был обязан одержимостью и страстностью того, что вышло из-под его пера. Никогда бы Иоанн не смог бы сказать о себе знаменитую фразу: «…Ты ни холоден, ни горяч: о если бы ты был холоден или горяч!»{202}
Представляется, что Апокалипсис написан в результате глубокого индивидуального духовного переживания, в относительно короткие сроки (озарений могло быть два, оттого книга и делится на две основные части). Текст в дальнейшем никогда не редактировался автором, возможно потому, что он считал снизошедшее на него на острове озарение событием уникальным и невоспроизводимым. Поэтому его полное стилистическое несовпадение с четвертым Евангелием не может послужить достаточным доказательством существования двух различных Иоаннов. То же можно сказать и о философской позиции авторов. Известно, что многие крупнейшие мыслители недавнего прошлого, которым была дарована долгая и плодотворная жизнь, создали несколько разностильных и не всегда единодушных произведений [663] . Добавим еще, что апокрифическая традиция жития апостола Иоанна упоминает о его пребывании на Патмосе, хотя не связывает с этим создание Откровения [664] .
663
Примеров можно привести множество, дадим два, довольно элементарных. Насколько легко, только на основе филологического анализа, установить тождество автора «Руслана и Людмилы» и создателя «Истории Пугачева»? А с религиозно-философской точки зрения, один ли и тот же человек сочинил «Гавриилиаду» и стихи 1836 г.? Любопытно в этой связи сопоставить финал той же «Гавриилиады» и последние строки стихотворения «Отцы-пустынники и жены непорочны», особенно интересных некоей лексической и философской перекличкой: «Но дни бегут, и время сединою // Мою главу тишком посеребрит, // И важный брак с любезною женою // Пред алтарем меня соединит. // Иосифа прекрасный утешитель! // Молю тебя, колена преклоня, // О рогачей заступник и хранитель, // Молю — тогда благослови меня, // Даруй ты мне беспечность и смиренье, // Даруй ты мне терпенье вновь и вновь, // Спокойный сон, в супруге уверенье, // В семействе мир и к ближнему любовь!» — и: «Владыко дней моих! дух праздности унылой, // Любоначалия, змеи сокрытой сей, // И празднословия не дай душе моей. // Но дай мне зреть мои, о боже, прегрешения, // Да брат мой от меня не примет осужденья, // И дух смирения, терпения, любви // И целомудрия мне в сердце оживи». Нельзя здесь не заметить, что первая молитва поэта осталась без ответа, а вот судьбу свою, как положено гениям, он предсказал исключительно точно.
664
Упоминания об этом восходят к «Церковной истории» Евсевия Кесарийского (IV в.).