Чтение онлайн

— Я сейчас уеду отсюда! — сказала я.

— Подождем до завтра. Гроза начинается! — тихо ответил он и отпустил мои плечи.

— Нет. Сегодня. А ты можешь оставаться.

— Почему же?

— Ты снял эту дачу, ты и живи. Я уеду в Немчиновку.

— Поедем вместе.

— Зачем? Ты же видишь, что я плохая жена-а…

Наконец-то у меня прорвались слезы, и я с наслаждением захлюпала.

— Для меня самая лучшая! — сказал Андрей.

— А кра-а-сивая невеста-а…

— Не было никакой невесты. Однажды я пришел к ним в гости, и Катя познакомила меня со своей родственницей. Мне и в голову не пришло, что она собралась выдать ее за меня замуж. С тех пор я у них и не был.

— Все равно я не гожусь. Ничего не умею. Я не хочу, чтобы ты умер от моих обедов.

— Даю слово, что если и умру, то не от этого!

— Не смейся! Где моя корзинка?

Твердое решение всегда придает силы. Я оделась в пять минут. Только бы никого не встретить по дороге! Мне показалось, что зловещая старуха стоит под яблоней. Но, слава богу, это всего лишь чучело. Нет и толстой, хозяйственной Кати. Наверное, жарит на кухне пирожки, ждет с вечерним поездом мужа. Дети ее одни орут за перегородкой. Скорее! Я перепрыгнула через лужу у крыльца и кинулась к калитке. Дождь зарядил, видно, надолго, а у нас ни зонтов, ни плащей — новое доказательство моей бесхозяйственности. Но пусть вымокну до нитки — не останусь!

— Стойте! Стойте! — Катин голос.

Она бежит к нам с полными руками. Мужу дает зонт. На меня накидывает какой-то макинтош. Тугощекое Катино лицо залито не то дождем, не то слезами. Она хочет что-то сказать, но только машет руками. Может, Катя и не очень плохая? Но это ничего не меняет. Макинтош я вешаю на мокрое огородное чучело и упрямо, не разбирая дороги, шагаю к станции.

Дома Андрей сделал все, чтобы уберечь меня от нового воспаления легких. Растер ноги спиртом, напоил чаем с малиной и медом, заставил проглотить какой-то порошок. Все эти снадобья в изобилии хранились в старинном ароматном шкафу в комнате Ольги Андреевны. И, только уложив меня в постель и плотно закутав одеялом, устало опустился рядом и замолчал. Впрочем, и раньше он бросал только короткие фразы-слова: «Выпей!», «Надень кофту!», «Ложись!». В наступившей тишине было слышно, как за окном журчал по желобу дождь. Небеса словно прорвало.

Молчание затягивалось, и в сердце у меня поселилась тревога. Он сидел боком, и мне был виден его бледный, строгий профиль с устремленным в пространство взглядом. Таким я видела его в классе, когда у нас шла контрольная работа, а он, дав нам возможность разбираться в задачах самостоятельно — у каждого своя, — задумывался о чем-то для нас непонятном. Предполагалось, что о неудавшейся семейной жизни.

И мне понемногу начало казаться, что все повернулось вспять. Не муж это мой, не Андрей, как я начала его называть, и уж не горячо любимый братьями милый Андрюшенька, а снова недосягаемый учитель Андрей Михайлович, сильный, требовательный, проницательный, умеющий, по убеждению ребят, гипнотизировать. В страхе я зашевелилась. Стало вдруг душно и жарко.

— Лежи! — тихо приказал он и положил руку на мой лоб.

— Ты недоволен мной? — спросила я, успокоенная этим жестом.

— И тобой тоже. Но больше собой. Я многое упустил… Если даже такая, как я считаю, цельная натура, твердая комсомолка может впадать в истерику от ерунды, то что же делают другие, милые, хорошенькие девочки? Кусаются, царапаются, бьют посуду? Что?

— Значит, я должна была спокойно слушать, как меня поливают грязью?

— Вот то-то и оно: я! меня! Гусиное самолюбие Геннадия Башмакова! Не ты ли гневно осуждала его?

— Так это же совсем другое!

Я искренне не понимала, как можно смешивать общественную жизнь, чванливую спесь Геньки Башмакова с моими личными домашними обидами.

— По форме — другое, а по сути одно и то же: как смели про меня, такую хорошую, сказать что-то не то!

— Ты согласен с ними? С этой страшной старухой и ехидной Катей? Ты, ты…

Я захлебывалась и не находила слов выразить свое возмущение. «Предал!» — подумала я так же, как когда-то о Жорке Астахове, но что-то все-таки удержало меня сказать это вслух. Учитель. Он снова стал учителем.

— В какой-то мере согласен, — не обращая внимания на мой возглас, твердо продолжал он. — Откидывая грубость и мещанскую пошлость их разговора — этого я, конечно, не принимаю и сказал об этом Кате, — я не могу не видеть и правды: хозяйничать ты не умеешь! Восемнадцать лет — не такой уж младенческий возраст…

— Я не собираюсь посвятить свою жизнь кухне!

— Никто не требует от тебя такой жертвы. А уметь варить суп все-таки нужно! Кстати, я не считаю это непостижимым.

— Что же мне делать?

— Взять в руки поваренную книгу — она у мамы на полке — и попробовать ее осилить, проверяя на практике. Как в школе физические и химические опыты.

— Не получится! — вздохнула я, чувствуя себя хоть и побежденной, но все равно несправедливо обиженной. Как спокойно, сухо говорит он со мной! Да любит ли он меня?

— Не боги горшки обжигают! Эту истину можно понять буквально, поскольку дело придется иметь с настоящими горшками и кастрюлями!

По его голосу было слышно, что он улыбался. У меня навернулись слезы.

— Зачем? — прошептала я в подушку. — Ты же теперь презираешь меня!

— Я презираю глупые истерики и нежелание разобраться в себе. А тебя я люблю и верю, что ты все можешь сделать. Вспомни, как ты преодолела свой страх перед темнотой! Как осилила неподдающуюся математику! Перед чем же ты остановилась сейчас? Поверь, не перед трудностями, а перед мнением недалекой Кати, не говоря уж о темной старухе. Вот что мне обидно!

Он говорил и гладил меня по голове, как ребенка. И от легких прикосновений его рук внутри у меня все усмирялось, затихало. Но взглянуть на него я все еще не могла. Совестно было.

— А все-таки ты умеешь гипнотизировать! — наконец сказала я, поворачиваясь к нему лицом.

Он убрал руку и рассмеялся.

— Я уж вспомнил эту легенду о себе. Думаю, дай попробую. Вдруг выйдет! Иначе как было прекратить эти рыдания?.. Ну, не буду, не буду! Все прошло…

Мы не вернулись в Болшево, хотя Костя приезжал извиняться и уговаривать. Я спряталась в другой комнате и не вышла. Мне не хотелось видеть человека, который выбрал себе в жены Катю. Все лето мы провели в Москве. Ольга Андреевна жила у старшего сына. Соседи уехали в деревню. В Немчиновку мы тоже не ездили. Мама считала, что мы до осени обосновались на даче. В нашем распоряжении была старая московская квартира в двухэтажном особняке близ Арбата. Когда я думаю об этом сейчас, то прихожу к выводу: ничего более прекрасного не было в моей жизни, чем эти два жарких летних месяца полного затворничества и узнавания друг друга. Все что ни делается, — все к лучшему, сказал какой-то мудрец. В Болшеве при соседях ничего этого не могло бы произойти. Как обкрадена была бы я тогда!

Именно в эти однообразные, если глядеть со стороны, дни я делала одно важное открытие за другим. И самое главное — то, что человек сложен! Его нельзя рассматривать однолинейно, как математичка Вера Петровна: знает математику — стоящий, не знает — пропащий! Эта несокрушимая учительница до конца своих дней не могла понять, почему блестящий преподаватель физики выбрал себе спутницу, весьма далекую от этого предмета. В классе было столько отличниц!

— Да, в том-то и беда, что у нас много хорошо знающих свой предмет преподавателей, но мало педагогов, способных до конца понять ученика, — взволнованно говорил Андрей, шагая по комнате, как маятник.