Чтение онлайн

С обозом в Улясутай пошел Н. Н. Владимиров, я же остался в Урге налаживать второй бычий и верблюжий транспорт и по другим срочным делам, главная же работа оставалась — выручить из Иркутска семью.

Заняв 500 серебряных долл. через верных евреев, перевел их старому знакомому в Иркутск еврею Ж., прося его отправить семью в Монголию. Деньги всегда и при всех обстоятельствах — великий двигатель, а в то время в Иркутске чисто серебряные 500 “юаныиикаев”, умело им данных, имели немалую ценность для иркутских комиссаров. Серебряные доллары сделали свое дело, и моя жена получила от ГПУ, как его агент, командировку в Троицкосавск. С некоторыми трудностями и, конечно, волнениями она доехала до Троицкосавска и, не задерживаясь в нем, перешла границу у Кяхты и очутилась в гостеприимном доме консула Лавдавского, уничтожив при нем все свои большевистские документы. В сентябре прибыла в Ургу.

Начиная с июня месяца в Ургу из Джунгарии и Западной Монголии поодиночке и группами густо двигались белые русские люди, спасаясь от большевиков, пробираясь в Маньчжурию. Большинство русских, из солдат или простого народа, в Урге шли ко мне, чтобы получить информацию и совет. Мой совет был для всех — осаживаться в Монголии, где имеются пока все возможности не только жить, но заработать деньги, так как они лежали всюду, нужно только было приложить трудовые руки.

В Урге, несмотря на близость лесных дач, не хватало дров, и ценились они высоко. Одну из партий в 12 человек, послушавших меня остаться в Монголии, снабдив топорами, пилами, пятью упряжными быками и продовольствием, отправил в лес. Через неделю в Урге регулярно через 3–4 дня появлялись пять подвод дров на захадыре — базаре. Через месяц партия уплатила мне долг и зажила своей сытой жизнью.

Другую партию в 15 человек отправил в сталактитовые пещеры в отрогах Хэнтэя, в которых находились богатейшие залежи горного хрусталя высокого качества. В партии был специалист — уралец по горному хрусталю. Он, приезжая с работ, рисовал мне сказочные перспективы с продажей горного хрусталя в Китай. Возможно, что мечты его и осуществились бы, если бы в Халхе не появился генерал Унгерн.

Одну большую партию сколотил к эксплуатации рыбных богатств. Заготовляли снасти, лодки, бочонки, соль с тем, чтобы, проработав весну на лове и засолке рыбы, сплавить по Орхон — Сунгари в Забайкалье. Ургинские купцы брались по хорошей цене ее реализовать.

Намечался еще ряд верных дел. Открывались мастерские. Сам лично организовал аппарат (5 партий по 2 человека) для рассылки по худонам скупать чистое 100 % коровье монгольское масло по цене 5 долл. за пуд, но приготовленное примитивным путем и имевшее резко — неприятный запах, без нарушения вкусовых качеств. Масло предполагалось в октябре отправить в Тяньцзин, где ученый химик, мой приятель, брался его очистить от запаха и выпустить на рынок по цене не меньше 20 долл. за пуд, когда себестоимость его с очисткой и доставкой в Тяньцзин не превышала 10–11 долл. за 32 фунта.

Зная, что с запада будут прибывать все новые и новые партии беженцев, принимали меры как-то их удержать в Монголии и приспособлять к хлебным делам. Большая часть русских людей и Генеральное консульство в Урге очень сочувственно относились к такой идее и всемерно помогали.

Не так посмотрела группа русских — большевиствующих людей во главе с протоиереем о. Парняковым, наборщиком Кучеренко и др. К октябрю месяцу жизнь в Урге русских значительно ухудшилась. Большевики в Урге крепко засели в Русской торговой палате, где секретарем был Чайванов. Священник Парняков, Чайванов, Кучеренко были головкой большевиствующих ургинских резидентов. Генерал-губернатор Чэнь И, противник большевиков, знал о деятельности большевиков в Урге, но он опирался на 15000 штыков — они ему были не страшны.

В худонах и на заимках русские жили совершенно спокойно, далекие от политики, приумножая свои капиталы. Лично я имел самые радужные перспективы впереди. Жил в торговой части Урги в доме Щапова.

В конце сентября консул Орлов конфиденциально сообщил мне, что генерал Унгерн во главе дивизии стоит лагерем в низовьях Керулена и о том, что среди влиятельных монгол идут споры о том, с кем идти против китайцев — с Советской властью или Унгерном. Консул полагал, что Богдо-гэгэн склоняется на сторону Унгерна.

Появление Азиатской конной дивизии в пределах Восточной Халхи сразу отразилось на положении “белых русских” в Монголии, так как китайские генералы и чиновники стали рассматривать белых русских как союзников генерала Унгерна— своих врагов. Ургинские большевики в китайском Ямыне были первыми людьми. Они дали список русских, коих нужно немедленно арестовать, как лиц ненадежных для китайцев. В этом списке на первом месте стояла моя фамилия. Генерал Чэнь И, а особенно чиновник по русским делам Ню хорошо знали всех коренных русских жителей Урги и никого из большевистского списка не арестовали.

Жизнь в Урге стала тревожной. 1 ноября рано утром ургинцы услышали орудийные выстрелы за высотами Богдо-улы. Часов в 8 утра несколько трехдюймовых снарядов упало между Консульским поселком и Маймаченом. Шел серьезный бой между китайскими войсками и Азиатской конной дивизией генерала Унгерна. Только днем 3 ноября стало известно, что унгерновцы с большими потерями были отогнаны на восток.

В Урге было объявлено военное положение и власть от Чэнь И перешла в руки китайских генералов. Чайванов и Ко пролезли в военный штаб и передали списки неблагонадежных русских. Генерал Го отнесся к доносчикам с полным вниманием. В ночь с 5 на 6 ноября дом Щапова был окружен целой ротой китайских солдат. Человек 10 во главе с офицером вошли в дом в поисках меня. Ареста я ожидал, а потому ни сам, ни семья особенно не волновались. Китайский офицер дал мне возможность одеться, но при выходе из квартиры руки мне связали назад крепкими ремнями. Привели меня в штаб полка, размещавшийся на одной из главных улиц Урги, и посадили во дворе штаба в холодную амбарушку, где уже сидело человек двенадцать монгол.

В последующие дни арестовано было человек 30 русских, в том числе Д. П. Першин, мой квартирный хозяин Щапов и др. Они содержались в тюрьме. Небольшая ургинская тюрьма, скудно оборудованная, была переполнена до отказа. Нар не хватало. Спали под нарами на голом земляном полу. Довольствие состояло в день из трех чашек вареной чумизы и горячей воды, которую давали два раза в день. Передачу возможно было получать при условии уплаты одного доллара тюремщику за каждую передачу.

Первые пятьдесят дней я просидел в амбарушке при штабе полка. Не было ни нар, ни соломы для подстилки, ни света, и довольствия не давали, но разрешили жене приносить термосы с пищей и чаем. Морозы стояли 25–35° по R. Теплая одежда и горячая пища в термосах и молодость спасли от замерзания. Как ни плохо было в тюрьме, но я мечтал туда попасть.

После того, как меня навестил чиновник по особым поручениям Ню, китайские солдаты стали относиться ко мне лучше и стали допускать посетителей. В конце декабря месяца посетил меня консул в Кобдо А. П. Хионин — прекрасный дипломат и душевный человек. Он сообщил мне, что на днях уезжает в Калган, оттуда в Пекин, где и постарается вызволить меня и всех русских из беды.

В начале января, по неизвестной мне причине, меня перевели в тюрьму, где я просидел около недели, так как 10 или 11 января была получена из Пекина телеграмма от военного министра освободить пять или шесть человек русских, в том числе меня, и указывалось в телеграмме освобожденных лиц не преследовать.

В тюрьме сидело много народу, захваченного китайцами по пути из Улясутая в Маньчжурию. Здесь я встретил много знакомых офицеров по Оренбургской армии, в том числе полковников братьев Доможировых и других.

По освобождении из-под ареста я не узнал лика Урги: в Консульском поселке и в самой Урге в частных домах стояли китайские солдаты. Солдат всюду было много. Возникал вопрос, откуда их столько взялось? Их раньше мы почти не видели. Оказалось, что генерал Го и, частично, генерал Ма вывели их из казарм Худжира и расквартировали в самой Урге. Солдаты совершали явные и тайные грабежи.