Чтение онлайн

После них появилось два коня, и кони тоже стали у гроба. За ними пришли две борзых, два кота, два орла и два сокола. Павел ничему уже не удивлялся, только после каждого стука отворял и пускал новых печальников. Ему казалось, что в комнате не будет места, если ещё хоть кто-нибудь придёт. Но уже никто не приходил, Павло пел дальше, временами поглядывая на странных печальников – никто из них не двигался.

Так прошла ночь, начало сереть. Павел поднял голову из-за Псалтыря – никого уже не было, все исчезли.

Следующей ночью Павло снова сел читать Псалтырь. И снова повторилось то, что и в предыдущий вечер. Пришли воины, дамы, кони, собаки, орлы, соколы, коты. И снова на рассвете исчезли.

На третью ночь всё было точно так же. И хоть Павло уже начал терять терпение, но долг перед Памфилом заставлял его послушно отворять всем им двери.

И вот ещё раз кто-то постучал в дверь. За порогом стоял маленький человечек, хоть и не карлик, потому что всё у него было пропорциональное, его длинная седая борода волочилась за ним, будто королевская мантия.

– Переставь меня через порог, только осторожно с бородой, – сказал он.

Павло сперва положил бороду себе на локоть, потом поднял маленького человечка и едва не упал, потому что был тот очень тяжелый. Как только Павло поставил его на пол, карлик начал расти. Вырос до самого потолка и стал таким великаном, что его длинная борода уже едва касалась земли.

Откуда ни возьмись, появилось большое кресло, и великан сел в него.

– Теперь побрей меня и подстриги, – приказал он Павлу.

Воины и дамы держали мыльницу с водой, мыло, бритву и ножницы. Хоть Павло был и высокого роста, но не мог достать до головы великана. Тогда львы и тигрицы привели оседланных коней.

– Стань одной ногой на одного коня, другой – на второго, – снова приказал исполин.

Львы и тигрицы зарычали, кони заржали. Залез бедный студент на коней, взял ножницы и начал исполина стричь. Сначала обрезал длинные пряди, которые свисали почти до пояса. Потом взялся за усы и бороду. Потом намылил великану лицо и побрил его как следует.

В этот миг где-то на Замарстынове запел петух. С грохотом повалился Павло на пол. Когда встал, не было уже никого. Стоял гроб с покойником, в углу столик и кресло, на столике Псалтырь. Но пол был усыпан длинным седыми волосами. Собрал Павло те волосы и положил в гроб. Потом сел и тихонько запел: «Помилуй мя, Боже, по великой Твоей милости…»

Вскоре рассвело. В дальних комнатах суетились слуги. Двери отворились, вошла пожилая пани, вероятно, вдова. В руках она держала большую книгу в кожаной оправе.

– Пан студент, вы отважный и добросовестный человек. Благодарю вас, что вы здесь были. Теперь уже сможет мой покойный муж без страха уйти на вечный покой и на суд Божий. Вот тут ваши сто талеров, да ещё вот эту книгу можете в музей за хорошие деньги продать. Покойник занимался магией, из-за чего у него было немало хлопот. Благодаря вам он освободился от своих созданий, которые призвал со страниц книги, да и они уже не будут слоняться по белому свету.

Павло стоял, остолбенев, с Псалтырем в руках. Пани всучила ему в руки книгу, а в карман положила узелок с деньгами. Почти без сознания оказался Павло на улице. Думал, что это ему снилось, но нет – в кармане звенели монеты, в руках была книга. Побежал Павло к Валахской церкви, сел на клиросе, развернул книгу. На заглавной странице красовалась надпись «Космогония». В книге были рисунки львов, тигриц, коней, собак, котов. Были и дамы, два воина и небольшой человечек с длинной бородой. На последней странице красовался великан, аккуратно подстриженный и побритый.

Павел испугался, что было сил побежал в приходскую канцелярию и отдал книжку в церковный архив.

Ни живой ни мёртвый прибрёл он домой. Зато теперь он мог рассчитаться с Памфилом.

Со временем старик так полюбил Павла, что принял его как своего сына, послал учиться химии и сделал своим наследником. Так Павло стал парфюмером.

И хоть не раз ещё пытался он найти то поместье, где читал Псалтырь, но так и не сумел.

Когда зимними снежными ночами на Лысой горе собирались ведьмы-ветреницы, веяли морозные ветра с метелями. Ветра задували в дымоходы и гасили ночники в домах. Ведьмы очень мёрз ли и залетали в трубы погреться, и при этом страшно стонали и завывали. Потому люди разжигали на Лысой горе костёр, чтобы ведьмы могли отогреться возле него.

На улице Зелёной в чёрном каменном доме с круглым балконом жила когда-то ведьма Буркманка. Выйдет она, бывало, на балкон, посмотрит влево, посмотрит вправо и обязательно что-нибудь вытворит. То возьмёт и окна в каком-нибудь доме местами поменяет, то увидит, что какая-то хозяйка суп варит, да и бросит ей в кастрюлю жабу, а то и сама даром пообедает. Для этого ей достаточно лишь соломинку к губам приложить, направить на чью-то кухню, прямо на кастрюли, и потягивать в своё удовольствие.

Удивительно, но никто на улице и не догадывался, что все эти чудеса вытворяет милая бабулька, у которой, казалось, только и было забот, что накормить своих тридцать три кота.

Однажды Буркманка, прогуливаясь, забрела в крошечную улочку, которая находилась у самого леса. Там в лесу у Буркманки был свой собственный дуб. Она залезала в дупло, спускалась по ступенькам вглубь и оказывалась возле котла, в котором постоянно варилось варево. Если бы ведьма не пила каждый день это варево, то потеряла бы всю свою волшебную силу. Поэтому она постоянно приходила к своему тайнику подбросить дровишек и набрать в чашечку напитка. Вот она, возвращаясь из леса, и забрела в какую-то улочку, куда ещё никогда не заходила.

Дома здесь были старенькие, облупленные. Сразу можно было догадаться, что жили здесь бедняки. Ведьма, увидев, как выглядит эта улочка, решила, что обязательно должна присмотреться повнимательнее, кто и как здесь живёт. Она думала, что из каждого дома будет звучать горький плач и жалобы на злую судьбу. Однако никакого плача она не услышала, а вместо него увидела детей, которые весело играли во дворах. Из одного окна полилась песня, из другого – смех. А этого Буркманка просто не выдерживала. Самым большим для неё счастьем было, когда она видела ссору или драку, когда слышала рыдания и причитания. А здесь всё было наоборот.