Чтение онлайн

Пока она так говорила, слуга влюбился в ее несравненную красоту, а его господин Кадзутоё, который с самого начала не проронил ни слова и стоял, погруженный в размышления, незамедлительно вытащил свой меч и отрубил ей голову. Ошеломленный слуга вскричал:

– О, мой юный господин, что вы наделали! Убийство девушки навлечет на нас неприятности. Наверняка это дело так не оставят!

– Ты ничего не понимаешь, – отвечал Кадзутоё, – но не говори никому об этом. Это все, о чем я тебя прошу.

Они пошли домой в полном молчании.

Так как Кадзутоё очень устал, он отправился спать, и чувство вины не омрачало его сон, так как он был храбрым и бесстрашным. Но его слуга, обеспокоенный содеянным, отправился к родителям своего господина и сказал:

– Сегодня я имел честь сопровождать моего юного господина на рыбалку, и нас прогнал домой дождь. Когда мы возвращались по берегу реки, встретили девушку, у которой были желудочные колики. А мой юный господин тут же отрубил ей голову. И хотя он просил меня никому не рассказывать, я не могу это скрывать от моего господина и госпожи.

Родители Кадзутоё были горько изумлены. Скорбя о жестоком поступке своего сына, они отправились в его комнату и разбудили его. Его отец воскликнул в слезах:

– О, подлый головорез! Как ты посмел убить дочь другого человека безо всякой на то причины? Такое неописуемое злодейство недостойно сына самурая. Знай, что долг каждого самурая – нести стражу и защищать свое княжество, защищать людей. Ведь меч и кинжал даются людям, чтобы они могли убивать мятежников и преданно служить своему господину, а не для того, чтобы они совершали грехи и убивали дочерей невинных людей. Лишь тот, у кого не хватает мозгов понять это, повторит эту ошибку и опозорит свой род. Как бы мне ни было тяжело, но я вынужден лишить тебя жизни, которую сам дал, ибо не могу пережить бесчестье, которое ты навлек на наш дом. Итак, готовься встретить свою судьбу!

С этими словами он вытащил меч, но Кадзутоё, нисколько не испугавшись, сказал отцу:

– Ваш гнев, мой господин, справедлив, но, как вы помните, я изучал классику и понимаю, что хорошо, а что дурно. И будьте уверены, я никогда не убил бы человека без веской на то причины. Девушка, которую я убил, определенно была не человеческим существом, а каким-то оборотнем, злым духом. Будучи в этом непоколебимо уверен, я ее убил. Умоляю завтра послать слуг на поиски тела, и, если оно действительно будет человеческим, я больше не доставлю вам неприятностей, а сам вспорю себе живот.

После таких слов отец положил меч в ножны и стал ждать рассвета. Когда пришло утро, старый князь в печали и огорчении попросил своих слуг отвести его к берегу, и там они увидели огромного барсука с отрубленной головой, лежащего у дороги. Князь преисполнился удивления от проницательности своего сына. Но слуга так и не понял, как это получилось, и его не оставляли сомнения. Однако князь возвратился домой и, послав за сыном, сказал ему:

– Это очень странно, что создание, которое твоему слуге показалось девушкой, виделось тебе барсуком.

– Удивление моего господина справедливо, – отвечал, улыбаясь, Кадзутоё. – Она и мне показалась девушкой. Но юная девушка одна ночью, вдали от человеческого жилья?.. Еще удивительнее была ее потрясающая красота, но страннее всего показалось мне то, что, хотя дождь лил как из ведра, ее одежда нисколько не промокла. А когда мой слуга спросил, как долго она здесь находится, девушка ответила, что у нее случились желудочные колики и она некоторое время провела на берегу, испытывая боль. Поэтому у меня не осталось сомнений в том, что она – злой дух, и я убил ее.

– Но почему вам предстал оборотень?

– Барсук, очевидно, подумал, что если сможет околдовать нас, явившись нам красивой девушкой, то поживится рыбой, которую нес мой слуга. Но он упустил из виду, что в дождь одежда не может оставаться сухой. Поэтому я вычислил обман и убил оборотня.

Когда старый князь услышал такие слова своего сына, он преисполнился восхищения от прозорливости юноши. Поэтому, сочтя, что Кадзутоё продемонстрировал достоверное доказательство мудрости и благоразумия, решил отречься, [101] а Кадзутоё был провозглашен князем Тоса вместо него.

«Проповеди читаются здесь на 8-й, 18-й и 28-й день каждой луны» – таков был смысл плаката, который, по обыкновению, ежедневно соблазнял меня, когда я проходил мимо храма Тёдзодзи. Удостоверившись, что ни священнослужитель, ни его паства не будут против моего присутствия на этих проповедях, я условился посетить службу вместе с двумя моими приятелями, художниками и секретарем, чтобы он делал записи.

Нас проводили в помещение, примыкающее к небольшой молельне и выходящее в разбитый со вкусом сад, изобилующий каменными фонарями и карликовыми деревьями. В той части помещения, которая предназначалась для священнослужителя, стоял высокий стол, покрытый белым и алым шелками, богато расшитыми цветами и арабесками, а на нем – колокол, поднос со свитками священных книг и небольшая курительница благовоний древнего китайского фарфора. Перед столом находился подвешенный барабан, а позади него стояло одно из тех высоких неподъемных кресел, которые украшают каждый буддийский храм. В одном углу места, предназначенного для верующих, находился низкий столик для письма, за которым сидел на корточках мирской чиновник, вооруженный очками в огромной роговой оправе, через которые он, подобно гоблину, взирал на людей, по мере того как они подходили, чтобы записать имена и количество их приношений храму. Последние были мелочами, поскольку паства казалась довольно бедной. Она в основном состояла из старух, монахов с выбритыми до блеска макушками и гротескными лицами, из немногочисленных мелких торговцев и полудюжины детишек, совершенных во всех отношениях образцов этикета и благочестия. Там была одна дама, которая, казалось, занимала положение более высокое, чем остальные. Она была красиво одета, и ее сопровождала служанка. Дама вошла с характерным тихим шуршанием одежд и показала некоторое кокетство и очень хорошенькую босую ножку, когда занимала свое место, и, достав щегольскую маленькую курительную трубку и кисет для табака, закурила. Пепельницы в виде коробок и плевательницы, я должен отметить, щедро раздавались всем. Поэтому те полчаса, что оставались до начала проповеди, были проведены довольно приятно. Тем временем в главном зале храма проводилось богослужение, и монотонное гнусавое жужжание обычной молитвы, произносимой нараспев, слабо слышалось вдалеке. Как только богослужение закончилось, мирской чиновник уселся у подвешенного барабана и под его аккомпанемент принялся произносить нараспев молитву: «Наму Мёхо Рэнгэ Кё» (Слава сутре о Цветке Лотоса Чудесной Дхармы), паства истово вторила ему. Эти слова, повторяемые снова и снова, являются отличительной молитвой буддийской секты Нитирэн, которой и посвящен храм Тёдзодзи. Это уподобление санскриту и по-японски не имеет смысла, да и верующие, повторяющие их, вряд ли знают точно, что они означают.

Вскоре торжественно появился проповедник в пышном красно-белом одеянии, сопровождаемый прислужником, несшим священную книгу под названием «Хокхэ» (на которой и основана была секта Нитирэн) на подносе, покрытым алой с золотом парчой. Поклонившись священному образу, который висел над токономой (часть японской комнаты, пол которой на несколько дюймов возвышается над остальным полом в помещении и которое считается почетным местом), священнослужитель сел за стол и расправил свою сутану. Затем, «завязав мускулы лица в узел», изображающий крайнее отрешение от всего, он трижды ударил в колокол на столе, возжег немного благовоний и прочитал отрывок из священной книги, которую почтительно поднял над головой. Паства хором присоединилась к нему, благоговейно, но без понимания; ведь Слово, написанное на древнекитайском, столь же невразумительно для обыкновенного верующего японца, как и литургии на латыни для нормандской крестьянки в высоком чепце. Пока его паства заворачивала медные гроши в бумагу и бросала монетки перед столом в качестве подношений, священнослужитель продекламировал отрывок в одиночестве, а мирской чиновник непочтительно вступал в громкий спор то с одним, то с другим из верующих относительно той или иной платы. Предваряющие церемонии закончились, и маленький мальчик с выбритой головой внес пиалу с чаем, которая потом трижды наполнялась, чтобы священнослужитель мог освежиться; и он, «развязав узел» на своем лице, широко ухмыльнулся, прочистил горло, проглотил свой чай и просиял от радости, превратившись в самого румяного священника, который когда-либо носил сутану или рясу. Его речь, которую он произносил в самой фамильярной и непринужденной манере, представляла собой импровизированный трактат по определенным отрывкам из священных книг. Когда только он замолкал или делал ударение на чем-то, паства разражалась криками «Наммиё!» – искаженный вариант первых трех слов упомянутой выше молитвы, к которым они всегда прибегали, чтобы принять выражение лица или интонацию, созвучную с тем, что имел в виду священнослужитель.

«Для меня это большое удовольствие, – начал священнослужитель Нитирэн, широко улыбаясь слушателям, – видеть, сколь много мужчин и женщин собралось вместе в этот день здесь, чтобы с верой в душе почтить праздник в честь Кисимодзин». [102]

От паствы послышалось: «Наммиё! Наммиё!»

«Я уверен, что ваша добродетель не может не найти благосклонности у Кисимодзин. Кисимодзин всегда скорбит над муками человечества, живущего в горящем доме, и она всегда искренне старается найти какое-то средство избавления от них».

«Наммиё! Наммиё!» – благодарное и благоговейное.

«Несмотря на это, ваше поклонение Кисимодзин и притворство, что вы в нее верите, бесполезны, если в ваших душах нет веры; ведь она не примет ваши подношения. Человек с самого своего рождения – существо требовательное; он всегда в поиске и молитве. И вы, те, кто слушает, и я, тот, кто проповедует, мы все имеем собственные потребности и желания. Если и есть человек, который хвастается тем, что у него нет желаний и нет потребностей, пусть хорошенько подумает. Разве мы все не желаем и не молимся, чтобы небеса и земля пребывали вечно, чтобы эта страна и семья процветала, чтобы было изобилие на земле и чтобы люди были здоровы и счастливы? Желания людей, однако, разнообразны и многочисленны; и эти желания, пусть и бесчисленные, все известны богам с самого начала. Нет смысла молиться, если в душе нет правды. К примеру, молитва „Наму“ – это молитва, вверяющая ваши тела заботе богов. И если, когда вы ее произносите, ваши души праведны и едины, вашу просьбу наверняка выполнят. Ведь это не только утверждение, сделанное Нитирэном, основателем этой секты; это священное учение самого Будды, и его нельзя ставить под сомнение».