Чтение онлайн

Когда голова отрублена, обязанность младшего кайся-ку – взять ее за пучок волос магэ и, положив на плотную бумагу, а затем на свою ладонь, отнести для осмотра свидетелю. Эта церемония подробно описана выше. Если голова лысая, кайсяку должен проткнуть левое ухо стилетом, который находится в ножнах его малого меча или кинжала, и так нести для опознания. Младший кайсяку должен иметь плотную бумагу за воротом своего кимоно. В эту бумагу он должен завернуть мешочек с рисовыми отрубями и золой, чтобы нести голову, не запачкавшись кровью. Когда опознание головы завершено, обязанность младшего секунданта – поместить ее в бадью.

Если случается нечто служащее помехой главному кайсяку, помощник кайсяку должен занять его место. Подобное произошло однажды, когда перед самой казнью главный кайсяку лишился присутствия духа, однако безо всякого труда отрубил голову. Но когда дело дошло до того, чтобы поднести голову для освидетельствования, он никак не мог справиться со своей нервозностью. Именно этого и стоит опасаться людям, которые выступают в качестве секундантов.

В качестве заключения к приведенным выше подробнейшим описаниям церемоний, надлежащим образом соблюдаемых при совершении харакири, здесь я могу описать случай такого приведения приговора в исполнение, который я был официально послан засвидетельствовать. Приговоренным был Таки Дзэндзабуро, офицер правителя Бидзэна, который отдал приказ открыть огонь по иностранному поселению в Хёго в феврале 1868 года, – нападение, на которое я сослался во вступлении к повести о девушке из сословия эта и хатамото. До сего времени ни одному иностранцу не приходилось быть свидетелем такой казни, которую считали скорее выдумками путешественников.

Церемония, которая происходила по приказу самого микадо, имела место в 10.30 вечера в храме Сэйфукудзи, штабе войск Сацума в Хёго. От каждой иностранной дипломатической миссии был послан один свидетель. Всего нас было семь чужеземцев.

Нас проводили в храм офицеры князей Сацума и Тёсю. Хотя церемония должна была проходить в самой приватной атмосфере, случайные обрывки разговоров, которые мы слышали на улицах, и толпа, окаймляющая главный вход в храм, говорили о том, что это дело представляло немалый интерес для народа. Внутренний двор храма представлял собой живописное зрелище: он был переполнен солдатами, стоящими группами вокруг больших костров, которые отбрасывали тусклый мерцающий свет на тяжелые свесы и причудливые коньки крыш священных построек. Нас проводили во внутреннее помещение, где мы должны были ждать, пока не завершатся приготовления к церемонии. В соседним с нашим помещении находились японские офицеры. После продолжительного перерыва, который показался нам вдвое дольше из-за воцарившейся тишины, к нам подошел Ито Сунсукэ, временный губернатор Хёго, переписал наши имена и сообщил нам, что с японской стороны будут присутствовать семь кэнси, надзирателей или свидетелей. Он и еще один офицер были представителями микадо; два капитана пехоты Сацума и два – Тёсю, с представителем князя Бидзэна, клана приговоренного, завершали их число, что, по-видимому, было специально устроено, чтобы соответствовать количеству присутствующих иноземцев. Ито Сунсукэ далее спросил, не желаем ли мы спросить о чем-то преступника. Мы ответили отрицательно.

Произошла еще одна заминка, после чего нас пригласили проследовать за свидетелями с японской стороны в хондо, или главный храмовый зал, где должна была проводиться церемония. Это было впечатляющее зрелище. Большой зал с высоким сводом, опирающимся на темные деревянные колонны. С потолка спускалось множество позолоченных ламп и украшений, свойственных буддийским храмам. Перед высоким алтарем, там, где пол, покрытый красивыми белыми циновками, приподнимается над землей на несколько дюймов, было расстелено алое войлочное покрытие. Высокие свечи, расставленные на равных расстояниях друг от друга, давали призрачный и таинственный свет, которого едва хватало, чтобы видеть происходящее. Семеро японцев заняли свои места по левую сторону от возвышения перед алтарем, а семеро чужеземцев – по правую. Никаких других людей в храме не было.

Спустя несколько минут напряженного ожидания Таки Дзэндзабуро, рослый мужчина в возрасте тридцати двух лет, благородного вида, вошел в хондо, облаченный в церемониальное платье с надетой поверх необычной пеньковой безрукавкой с широкими наплечниками – катагину, которая надевается по торжественным случаям. Его сопровождали кайсяку и трое офицеров, облаченных в дзимбаори – военное парадное верхнее платье с парчовой отделкой. Следует отметить, что слово «кайсяку» означает несколько не то, что означает наше слово «палач». Кайсяку может быть лишь человек благородного происхождения; во многих случаях эту роль исполняет кровный родственник или друг осужденного, и отношения между ними соответствуют скорее отношениям начальника и подчиненного, нежели жертвы и палача. В этом случае обязанности кайсяку исполнял воспитанник Таки Дзэндзабуро – он был выбран друзьями последнего из всего круга его близких за высокое мастерство владения мечом.

С кайсяку по левую руку Таки Дзэндзабуро медленно приблизился к свидетелям-японцам, и оба поклонились им, затем они подошли к иноземцам и поприветствовали их таким же образом – возможно, даже с большим почтением. В обоих случаях в ответ их приветствовали такими же церемонными поклонами. Неспешно, с большим достоинством осужденный поднялся на возвышение, дважды распростерся ниц перед высоким алтарем и уселся на войлочном покрытии спиной к алтарю. Кайсяку сел по левую сторону от него. Тогда один из трех сопровождающих офицеров выступил вперед, вынул подставку, подобную той, какая используется для подношений в храме, на которой лежал завернутый в бумагу вакидзаси – японский короткий меч, или кинжал, длиной в девять с половиной дюймов; края и кончик этого оружия острые, словно бритва. Именно его-то он и вручил, упав ниц, осужденному. Тот почтительно принял оружие, поднял его над головой, держа обеими руками, и положил перед собой.

После еще одного почтительного поклона Таки Дзэндзабуро голосом, выдававшим ровно столько чувств и нерешительности, сколько можно ожидать от человека, делающего мучительное признание, но без единого признака эмоций на лице и в поведении, сказал следующее: «Я, только я один, отдал безосновательный приказ стрелять в чужеземцев в Кобе (Хёго), и сделал это еще раз, когда они пытались скрыться. За это преступление я вспарываю себе живот и прошу присутствующих оказать мне честь и засвидетельствовать мой поступок».

Вновь поклонившись, он спустил верхнюю одежду до пояса и остался обнаженным до талии. Очень аккуратно, как велит обычай, подоткнул рукава под колени, чтобы не упасть назад, ибо благородному японскому аристократу следует умирать, падая лицом вперед. Не спеша, недрогнувшей рукой он поднял кинжал, лежащий перед ним. Таки Дзэндзабуро задумчиво, почти с любовью смотрел на него. Казалось, что он в последний раз собирается с мыслями, а потом вонзил кинжал глубоко в левую часть живота ниже талии и медленно повел его вправо, после чего, повернув лезвие в ране, сделал небольшой надрез вверх. Во время этих тошнотворно-болезненных действий ни один мускул на его лице не дрогнул. Когда он рывком вынул кинжал из тела, наклонился вперед и подставил шею. Впервые в его лице мелькнуло выражение болезненного страдания, но он не издал ни звука. В этот момент кайсяку, который до того сидел слева от него и внимательно следил за каждым его движением, вскочил, взмахнул мечом, на мгновение задержав его в воздухе. Мелькнуло лезвие, послышались тяжелые неприятные звуки удара и падения – голова была отсечена от тела одним ударом.

Наступила мертвая тишина, нарушаемая только отвратительными звуками пульсирующей крови, выбрасываемой неподвижным телом, лежащим перед нами, которое лишь несколько минут назад было храбрым и рыцарственным мужчиной. Это было ужасно.

Кайсяку отвесил низкий поклон, протер свой меч заранее приготовленной бумагой и сошел с возвышения. Запятнанный кровью кинжал – кровавое свидетельство казни – был торжественно унесен.

Тогда два представителя микадо покинули свои места, подошли к тому месту, где сидели чужеземные свидетели, и попросили нас засвидетельствовать, что смертный приговор, вынесенный Таки Дзэндзабуро, был честно приведен в исполнение. Церемония закончилась, и мы покинули храм.

Церемония, которой место и время придают дополнительную торжественность, характеризовалась теми крайним достоинством и педантичностью, которые являются отличительными чертами поступков японских аристократов, и важно отметить этот факт, потому что процедура предусматривает уверенность в том, что умерший человек действительно был офицером, который совершил преступление, а не подставным лицом. Находясь под основательным впечатлением от ужасного зрелища, одновременно невозможно было не почувствовать восхищения перед решительным и мужественным поведением потерпевшего, а также перед хладнокровием, с которым кай-сяку отдает свой последний долг своему господину. Ничто не может ярче продемонстрировать силу воспитания. Самурай, или человек благородного происхождения из воинского сословия, с младых ногтей учится смотреть на харакири как на церемонию, в которой в один прекрасный день ему придется участвовать либо в качестве главного действующего лица, либо в качестве секунданта кайсяку. В семьях, придерживающихся старых взглядов, которые соблюдают традиции древнего рыцарства, ребенка обучают обрядам и приучают к мысли о почетном искуплении совершенного преступления или заглаживании бесчестья. Если придет такой час, он подготовлен к этому и храбро встречает лицом к лицу суровое испытание, обучение с младых ногтей которому лишило его половины ужасов. В какой еще другой стране мира человека учат, что последней данью привязанности, которую он должен отплатить своему лучшему другу, может оказаться роль его палача?