Чтение онлайн

Николай Иевлев смотрел на фотографии и читал подробные описания вещей, изъятых у задержанного гражданина Слепака Н. В. Здесь был и маленький позолоченный кулон в форме колокольчика, на серебряной цепочке, и мельхиоровый браслет, и серебряный перстенек с печаткой, и часы женские фирмы «Заря» на кожаном черном ремешке, и финифтевый кулон в форме сердечка с розочкой. Полный набор украшений, снятых с убитых девочек…

Слепак был сильно пьян, буянил, в протоколе было зафиксировано, что он оказал активное сопротивление при задержании. Потом, проспавшись, он заявил, что не крал эти побрякушки, а нашел их, да не где-нибудь на улице, а прямо в кармане своего ватника.

При обыске в доме был обнаружен спрятанный за печкой свитер с пятнами крови. Это была кровь убитой Анжелы Насебуловой, последней жертвы Тихого. Тщательно отмытый туристический нож небольшого размера, с пластмассовой ручкой был завернут в свитер. Характер раны говорил о том, что она нанесена именно таким ножом. А группа крови самого Слепака совпадала с той, что была предположительно определена по сперме.

Он часто ездил в Тобольск к родственнику, жил там подолгу, шабашил везде, где мог. Потом пропивал все, что зарабатывал, иногда прямо в Тобольске, с родственником. Иногда, если между ними происходил конфликт, Слепак возвращался в Тюмень и пил там. У него не было никакого алиби — ни в одном из шести случаев.

Ко всему прочему, он был высоким широкоплечим блондином. На его левой кисти имелась татуировка, мелкие буквы «НИКИТА».

Он долго не понимал, чего от него хотят. А когда в общей камере тюменского СИЗО его избили до полусмерти, разбили голову, размозжили половые органы, он впал в тихое помешательство. С тех пор на все вопросы он отвечал только три слова: «Я никого не убивал». Но медицинская комиссия признала его вменяемым на момент совершения преступлений.

Слепак так и не признал своей вины. Но никаких заявлений и просьб не писал, ни в какие инстанции не обращался. Адвокат выполнил свою миссию более чем формально. Родственники убитых девочек в зале суда посылали громкие проклятия зверю, ублюдку, мерзкому чудовищу Слепаку. Двоим сделалось дурно. Если бы и возникли у кого сомнения в достаточности улик и в его виновности, то в той обстановке они показались бы нелепыми и даже кощунственными. Кто же, если не он? Все сходится только на нем. Его поймали и обезвредили в рекордные сроки. Кто знает, сколько еще могло быть жертв? Правосудие торжествовало.

Он сидел на скамье подсудимых и отвечал на все вопросы той же единственной фразой: «Я никого не убивал!» Но признание — вовсе не мать доказательств. Прокурор в своей обвинительной речи повторил несколько раз, что в наше время уже нельзя полагаться на эту порочную доктрину, идущую из времен культа личности, высказанную столпом сталинского правосудия Вышинским. Прокурор был юристом с прогрессивными воззрениями.

Тюменский областной суд приговорил Слепака Никиту Владимировича к исключительной мере наказания. Приговор привели в исполнение весной 1983-го. До последнего часа своей жизни он все твердил, как заклинание, три слова: «Я никого не убивал!»

Из всей большой оперативно-следственной группы только один человек высказывал сомнения в виновности Никиты Слепака — старший лейтенант Игорь Захаров. Но в конце ноября 1982-го он был убит при невыясненных обстоятельствах. Это убийство сочли случайным хулиганским нападением. Никаких следов не нашли. Смерть Игоря Захарова так и осталась тайной.

— Здравствуйте. Вы Надежда Ивановна Захарова?

— Я Захарова, — кивнула полная седая женщина и вытерла о фартук обсыпанные мукой руки.

— Моя фамилия Полянская. Я из Москвы. Двенадцать лет назад вы прислали мне в журнал рассказ вашего сына Игоря, — Лена вытащила из сумки и протянула хозяйке старое письмо.

Надежда Ивановна осторожно взяла его кончиками пальцев.

— А, так вы — та самая журналистка? Я помню, конечно, помню.

— Бабуль! Это кто пришел? — послышался детский голос из глубины квартиры.

— Это ко мне, Игоряша, — обернувшись, крикнула в ответ женщина.

— У тебя там духовка горит! — В прихожую вышел крепкий, стриженный под ежик мальчик лет тринадцати. — Здравствуйте, — кивнул он Лене и уставился на нее с любопытством. — Да вы проходите, раздевайтесь, — спохватилась хозяйка, — тапочки вот… Простите, я сейчас.

Она побежала на кухню. Оттуда действительно пахло чем-то пригорелым.

— А вы по какому вопросу? — серьезно спросил мальчик, не спуская с Лены глаз.

— По личному, — улыбнулась она, сняла куртку и стала расшнуровывать ботинки.

Появилась хозяйка, уже без фартука, и пригласила ее в комнату. Лене сразу бросился в глаза висевший на стене большой портрет старшего лейтенанта Захарова, сделанный с увеличенной фотографии.

— Столько лет прошло. Уже вот внук вырос, — сказала Надежда Ивановна, усаживаясь за стол напротив Лены. Она кивнула на мальчика:

— Игорек-маленький родился, когда большого уже не было. Через три месяца. — Она вздохнула, замолчала и, подперев ладонью подбородок, вопросительно посмотрела на Лену.

— Надежда Ивановна, я знаю, что ваш сын Игорь был в группе, которая занималась делом Слепака. — Это что же, опять решили настоящего убийцу искать? Через столько лет?

— Почему опять? — тихо спросила Лена, чувствуя, как холодеют пальцы. — Так ведь приходила женщина, из Москвы специально приезжала, следователь союзной прокуратуры. Давно, в восемьдесят четвергом, по-моему. Через год после того, как Слепака осудили. Расспрашивала меня, очень подробно, что когда мне мой Игорек рассказывал. Я ей отдала дневник его и еще кое-какие бумаги. Я, знаете, так надеялась, что найдут все-таки настоящего, а заодно и того, кто моего сыночка… — Она нервно сглотнула и не договорила фразу.

— Простите, Надежда Ивановна, а вы абсолютно уверены, что та женщина была из прокуратуры?

— Ну что вы, — махнула рукой хозяйка, — я ведь грамотный человек. Она удостоверение показала, красную книжечку. И вопросы задавала профессионально. У меня ведь все-таки сын был милиционер, я в таких вещах хоть немного, да разбираюсь.

— Еще раз простите, но ведь у меня вы не спросили никакого удостоверения, — заметила Лена.

— Так я ж помню вас, — улыбнулась в ответ хозяйка, — вы же выступали в клубе милиции, я в первом ряду сидела. У вас лицо запоминающееся. А вы и не изменились совсем. К нам ведь редко из Москвы приезжали, да еще из такого известного журнала. Вот и запомнила я ту встречу. А Игорек мне ваши письма вслух читал, рецензии, которые вы писали ему. И журнал я выписывала много лет. Вы там специальным корреспондентом работали, и ваша фотография была над статьями. Нет, вы не думайте, я бы авантюристку какую-нибудь в дом не пустила.

— Надежда Ивановна, если у вас такая хорошая память на лица, может быть, вы помните, как выглядела та женщина?

— Подробно я ее, конечно, описать не смогу. Но знаете, она была… Как бы это сказать? Внешне неприятная, лицо такое… В общем, неприятное лицо. Но человек очень хороший. Знаете, бывает, посмотришь — урод настоящий, а как поговоришь, пообщаешься с человеком, сразу забываешь об этом. Очень обаятельная женщина, вот как звали, не помню.

— Вы кому-нибудь из коллег Игоря рассказывали о ее приходе?

— Нет, что вы! Она с самого начала предупредила, что союзная прокуратура пересматривает это дело секретно. Она сказала, есть основания подозревать, что настоящий убийца работал в милиции. Мол, так все подстроено хитро, будто он знал о ходе расследования все, каждую мелочь. Поэтому она просила, чтобы я никому ничего не говорила. Даже подписку взяла о неразглашении. Бланк был официальный, «Прокуратура СССР». Она обещала, что вернет Игоряшин дневник, но не вернула. Видимо, у них там все в тупик зашло, ей не до того было.