Чтение онлайн

Я ступаю на эту зеленую равнину, покрытую легкой утренней дымкой. Я слышу удивленный и далекий крик неизвестной птицы. Косые лучи невидимого и холодного солнца освещают верхушки бело-розово-голубых гор за горизонтом. Сапоги мокнут от росы и трут измученные ноги. Уставший конь тяжело дышит за спиной. Подожди, мой верный старый друг, еще одно небольшое усилие, и у нас будет время для короткого отдыха. Я тоже не все удары в недавней схватке отбил успешно. Я тоже не спал эти два бешеных дня. И пусть этот лай за спиной тебя не пугает. Наш приятель не повезет нас на тот берег, он просто отплывет и останется на виду. Погоня ринется к броду вверх по течению, а мы уйдем вниз по прибрежной отмели. А потом вернемся в степь. Дальний путь у нас впереди, и пусть мы сделали только первый шаг, ничто не заставит нас повернуть назад. И даже ангел смерти, который однажды распахнет свои пепельные крылья у нас за спиной, всего лишь уведет нас в иной мир, куда он один знает дорогу, и где все снова будет зависеть только от нас. И мы скажем ему спасибо, потому что героев он избавляет от чрезмерных мук, а от негодяев избавляет этот прекрасный мир.

Они сидели в машине на узкой асфальтовой дороге, стиснутой двумя озерами, заросшими тростником, и казавшийся почти красным на фоне заходящего солнца монастырь медленно колыхался в отразившей его серой воде.

— Красная машина, красный закат, розовый от солнца монастырь.

— Как Китеж-град…

— Тогда и мы должны быть в кольчугах и на лошадях с красной сбруей.

— Ты заметила одну непостижимую вещь? Человек строит дома, дороги, возделывает поля, украшает жилище, одевается простым или причудливым способом и обнаруживает, что искусство сочетания цветов настолько тонко, что одна неверно подобранная вещь, краска, цветовое пятно могут привести к полному диссонансу и отвращению взгляда. А природа, если только человек не приложил к ней руку тем или иным образом, всегда совершенна.

— То есть красота этого вида не зависит от цвета нашей машины? Но ведь монастырь — тоже дело человеческих рук?

— Да. Но мне почему-то кажется, что он вырос сам. Так же, как выросли эти громадные ветлы.

— Так бывает?

— Конечно, нет. Просто те, кто поднимал эти стены, кто устраивал озера, прислушивались к тому, что они делают. К тому, что молчаливо, но требовательно, стояло у них за спиной. Да и природа тоже не остается безучастной. Со временем она отвоюет утраченное. Она уже начинает делать это. Пятнами ржавчины, растениями, пылью, плесенью, мхом, снегом.

— А иногда какие-нибудь древние развалины кажутся красивее новых домов.

— Если только в этих развалинах не угадываешь траур по прекрасным утраченным зданиям. Я просто привык к этому монастырю. Я целый год ходил по этой дороге. Школа была в монастыре, в бывшей трапезной. Зимой мы срезали путь по этому озеру напрямик по льду.

— Не боялись провалиться?

— Зимы тогда были холоднее, а лед толще. Или я был меньше? Я знал названия всех башен, даже той, что не сохранилась. Вон там стена делает резкий изгиб, должна быть башня, тебе не кажется?

— Как она называлась?

— Не помню. Может быть, Угловая или Наугольная? Не помню…

— А я помню себя с двух с половиной лет!

— Я тоже. Но как-то смутно. Будто я смотрел когда-то кино про собственное детство. Кстати, это был довольно неплохой фильм.

— Наверное, сериал.

— Наверное. И первые серии, как и всегда, были самыми лучшими.… Но постепенно актерам все надоедает…. Я был совсем маленьким, когда здесь, в этом монастыре, снимались некоторые кадры для фильма «Война и мир». Кажется, пожар Москвы. Кино тогда… Это было что-то особенное. Наверное, актеры и режиссеры, да и все, имеющие отношение к кино, чувствовали себя небожителями. Каждый день все село в полном составе устремлялось на съемки. Народ влезал через разломы на стены и шел, шел нескончаемой вереницей со стариками и детьми. И странно, но я совершенно не запомнил никакой съемочной группы, осветительных приборов, режиссера. Я запомнил странные бревенчатые дома, состоящие из одной передней стены, которые поджигали, и они горели. Это приводило в ужас. Для деревни пожар — это особенное событие. Жизнь и смерть, главный катаклизм. И еще я запомнил солдат. Красивых высоких солдат в странной форме с белыми штанами, в больших шляпах с пышными галунами или киверами, не знаю, как это называется. Эти солдаты по чьей-то безжалостной команде монотонно ложились и вставали с земли. У них были усталые лица с капельками пота на лбу и на щеках. Какая-то детская жалость зародилась во мне к этим молодым солдатикам из неведомой страны… Еще какие-то люди суетились в подвалах собора, шел дым, и непонятные вздутые образования, то ли туши невиданных зверей, то ли какие-то тюки висели в этом дыму. Многие жители села снимались в эпизодах, поэтому, когда фильм показывали по телевизору, и я смотрел его, узнавая знакомые башни, между которыми метался Пьер Безухов, моя бабушка всех, снявшихся в массовке, называла по именам…. А мне теперь кажется, что и это был сон….

— Ты любил когда-нибудь?

Он обернулся. Она сидела, развернувшись к нему, изогнувшись в немыслимой для взрослого человека позе, наклонившись в сторону и положив голову на предплечье.

— Да. Маму. Тебя.

— Я не об этой любви. Ты любил когда-нибудь … женщину? Так, чтобы один раз и на всю жизнь. Чтобы умереть от любви.

— Как видишь, я жив, так что, увы.

— Я серьезно.

— А что, бывает такая любовь?

— Очень хочется, чтобы была.

— Но ведь это страшно.

— Разве любовь может быть страшной?

— Да нет. Не это страшно. Страшно, что весь мир перестает существовать, кроме этой любви. А что есть любовь? Самоотречение во имя любимого человека? А нужна ли ему эта жертва? И что может быть хуже отвергнутой жертвы? А если отвергающий еще и нормальный человек? Если и ему эта невзаимность — мука безысходная?

— Но ведь это прекрасно?

— Да. Но нет ничего вечного.

— Ну! Я спрашиваю про ту любовь, которая на всю жизнь.

Он вздохнул и повторил:

— Нет ничего вечного.

— Ты опять становишься занудой.

— Нет ничего вечного.

Она надула губы. Он протянул руку, коснулся пальцами светлого пуха на ее шее, провел рукой по волосам.

— Прости. Я все время забываю, что я не должен учить тебя. Никто за тебя не совершит твои ошибки. Ты не хочешь выслушивать поучения и одновременно хочешь знать. Но что можно сказать о дороге тому, кто еще не сделал ни шага? Пройди хотя бы дневной отрезок, оглянись, и ты поймешь больше, чем я могу тебе сказать. Никто не опишет боль от раны тому, кто не поцарапал и палец. Никогда мужчина не поймет, что такое выносить и родить ребенка. Чем больший жар пылает в душе твоей, тем большая вероятность, что жар этот будет недолгим. Пустячное чувство может стать началом самой крепкой и прекрасной, хотя, быть может, и незаметной любви, а может так и остаться пустячным чувством. Ты спрашиваешь, любил ли я по-настоящему? Да. Но на всю жизнь? Счастье испытывает тот, над кем бог любви только взмахнет своим крылом. Несчастны познавшие миг счастья. Они никогда не забудут его вкус. И они же счастливы по той же причине. И можно ли обладать всецело тем, что является пока еще недостижимой целью всей вселенной? Любовь… Что мы знаем о любви? Мы не можем понять даже самих себя. Мы клянемся в вечной любви и всегда нарушаем эту клятву, даже понимая, что там все откроется…. А открывается почти всегда все уже здесь. А что если наша любовь — это только опавшие лепестки навсегда погибшего сада?

— Папочка! Я отключилась уже на второй фразе. Я все-таки ребенок. Короче. Значит, любить нельзя?

— Не любить нельзя.

— Непонятно.

— Любовь относится к тем явлениям природы, над которыми человек не властен. Это как ураган. Ты можешь забиться от него в бетонный бункер, но выключить его ты не можешь. Что ребенок еще хочет узнать?

— Ребенок не хочет забиваться в бетонный бункер.

— Понятно. Он хочет, чтобы чаша этой жизни была наполнена до краев и желание пить из нее, как и ее полнота, не проходили никогда.

— А так бывает?

— Бывает? Не знаю. Вдесятеро приходится испить страданий за каждый глоток счастья.

— Но ведь страдание тоже может быть сладостным?

— Да. Безусловно.

— И что же мне тогда делать? Ну, если вдруг…

— Страдать. И благодарить бога за эту возможность. И не забывать о достоинстве.

— О достоинстве? О морали? О нравственности? Это лекция?

— Никогда не делай того, за что перестанешь уважать себя сама. На самом деле это простые и действенные слова. Это лучшая прививка от преступления, предательства, глупости и трусости. Не роняй своего достоинства перед тем, кто этого не заслуживает, и перед тем, кто будет общаться с тобой только как с достойным. А в эти две категории попадает все человечество.

— А если я вдруг все-таки забуду о своем достоинстве?

— Значит, ты влюбилась по-настоящему.

— А тебе приходилось терять свое достоинство?

Он не ответил.

— И как ты это пережил?

— Ты считаешь, что я это уже пережил?

— Значит, тебе приходилось страдать? Как это?

Приходилось ли ему страдать? Да. И это страдание было сладостным. И пусть по прошествии некоторого времени вспоминать это было смешно и грустно, но в тот самый момент… Да полно. А любил ли он вообще в этой жизни? Терял ли он разум или он играл даже с самим собой? Он уже не раз задавался этим вопросом и часто, закрыв глаза, как бы проигрывал одним пальцем основную тему партитуры своих воспоминаний…