Чтение онлайн

Анна Витальевна почти физически ощутила, как девушка вздрогнула. В ее глазах на мгновение вспыхнул ужас. Она почувствовала, как ее Искра, ее дар, то, что делало ее Целителем, внезапно погасла, оставив внутри звенящую, мертвую пустоту.

Второй браслет. Щелк. Теперь она была просто обычным человеком. Напуганным, сломленным, растерянным.

— Уведите ее, — без тени эмоций приказала Кобрук Мышкину. — И проследите, чтобы она сдала пропуск и покинула территорию больницы в течение часа.

Борисову вывели. Шаповалов тяжело опустился на стул. Несколько минут в кабинете стояло долгое, тяжелое молчание.

— Разумовский предотвратил смерть пациента и потенциальный скандал, который мог бы дорого нам стоить, — наконец произнесла Кобрук, снова беря в руки свою ручку. — Передайте ему мою личную благодарность, Игорь Степанович. Он ее заслужил.

Я вернулся в ординаторскую и буквально рухнул на свой стул. Адреналин, который до этого бил фонтаном, схлынул, оставив после себя лишь звенящую пустоту и тяжелую, свинцовую усталость. Я потер виски, пытаясь унять гул в голове.

Вот и все. Алина Борисова сама себя похоронила. Своими собственными руками, с упорством, достойным лучшего применения, рыла себе яму и, наконец, в нее свалилась. И, что самое паршивое, на душе не было ни капли злорадства. Только горечь.

Глупая девчонка.

Перед глазами все еще стояло ее лицо — перекошенное от слез, униженное, с размазанной по щекам косметикой. Она ведь могла стать хорошим врачом. Знания у нее были, не отнять. Способности, упорство — тоже. Но ее сожрала гордыня. Уверенность в собственной непогрешимости, помноженная на зависть, — гремучая смесь.

Она была так уверена в своем диагнозе… Но вера, не подкрепленная фактами, — это не медицина. Это фанатизм. А фанатизм на операционном столе всегда приводит к смерти. В этот раз — к ее профессиональной смерти.

— Чего нос повесил? — на моем столе из ниоткуда материализовался Фырк, нарушив тишину. — Жалко дуру белобрысую?

Я даже не посмотрел на него. Сил не было спорить.

Дверь в ординаторскую тихо скрипнула.

Вошли Фролов и Величко, последние оставшиеся «хомяки». Они выглядели потерянными, словно солдаты, вернувшиеся с проигранной битвы. Молча, стараясь не смотреть ни на меня, ни друг на друга, они разошлись по своим углам и сели за столы.

Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Она давила, заставляя переваривать произошедшее снова и снова. Каждый думал о своем, но, уверен, мысли у всех были примерно об одном и том же.

Первым не выдержал Фролов.

— Не верю… — тихо произнес он, глядя в стену. — Алина не могла…

— Могла. Мы все сами видели, Макс, — еще тише ответил Величко. В его голосе не было и тени сомнения.

— Ты доволен? — спросил меня резко обернувшись, Фролов.

— С чего бы? — я поднял на него тяжелый усталый взгляд.

— Избавился от конкурентки! Теперь на одного кандидата на место меньше!

Я медленно покачал головой. Идиот. Неужели он до сих пор не понял? Думает, все так просто.

— Фролов, она сама себя уничтожила. Сама. Подменила анализы, чуть не угробила пациента, солгала заведующему. Я просто не дал ей утащить на тот свет еще и Шевченко. Вот и вся моя роль.

Он открыл рот, чтобы что-то возразить, но не нашел слов. Только сжал кулаки и снова отвернулся.

— Мы… мы не думали, что она на такое способна, — нарушил тишину Величко. — Она всегда была такой… правильной.

И в этом была вся суть. Милая, умная, амбициозная Алиночка. Никто не думал.

— Да все вы, двуногие, способны на любую гадость! — презрительно фыркнул Фырк, который с интересом наблюдал за нашей сценой. — Просто не у всех хватает смелости или глупости, чтобы решиться!

Он был прав. К сожалению.

Я поднялся со стула, решительно встряхнув головой. Хватит рефлексировать. Пора возвращаться к реальности, в которой пациенты все так же ждут помощи, а болезни не берут выходной.

— Хватит ныть, — мой голос прозвучал неожиданно жестко, разрезав вязкую тишину. — У нас под завязку забито отделение, работы — выше крыши. А вы тут сопли на кулак наматываете из-за чужой глупости.

Я подошел к шкафу, вытащил первую попавшуюся стопку историй болезни и демонстративно положил на свой стол. Рутина — порой лучшее лекарство от тяжелых мыслей. Она не требует эмоций, только концентрации.

Фролов и Величко вздрогнули от моего тона, посмотрели на меня, потом друг на друга. Поколебавшись пару секунд, они нехотя последовали моему примеру, тоже взявшись за дела. Жизнь в отделении продолжалась, и ей было совершенно наплевать, с Борисовой она будет или без.

Я открыл первую карту, погружаясь в сухой, безэмоциональный мир цифр и фактов. Анализы, назначения, динамика, план лечения… Только эта работа имела сейчас хоть какой-то реальный, неоспоримый смысл.

До конца моего странного, похожего на марафон, рабочего дня оставалось еще несколько часов, и я полностью ушел в работу, стараясь не думать ни о кадровых перестановках, ни о будущем Алины Борисовой.

К обеду я чувствовал себя выжатым, но удовлетворенным. Я просмотрел всех пациентов, оставленных мне «на хозяйство», скорректировал назначения и подготовил отчеты для утренней пятиминутки.

Я шел по больничному коридору, направляясь в неврологию. В руках у меня была папка с результатами анализов и скорректированным планом лечения пациентки Антоновой. Рутина, необходимая бумажная работа, которая следовала за любой, даже самой громкой победой.

На душе было на удивление спокойно. Я сделал то, что должен был, а остальное — уже просто формальности.

Когда я сворачивал в боковой коридор, из-за угла, словно тень, шагнула знакомая фигура. Корнелий Фомич Мышкин. Судя по тому, как он появился, он не просто проходил мимо. Он меня ждал.

— Илья. Минутку вашего времени.

Его голос, как всегда, был ровным и лишенным эмоций, но то, что он назвал меня по имени, а не фамилии, было своего рода знаком.

Я остановился. Чего ему еще от меня надо? Казалось бы, дело Борисовой — его прямая обязанность, ко мне тут вопросов быть не должно.

Мышкин огляделся по пустынному коридору и едва заметно кивнул на дверь ближайшего кабинета для осмотров. Мол, не здесь.

Мы зашли внутрь. Он плотно прикрыл за собой дверь, отрезая нас от остального мира. Воздух в маленьком помещении сразу стал тяжелым и густым.

— Красиво ты эту девчонку, Борисову, — он не стал ходить вокруг да около, сразу переходя на «ты». — Чисто. Без лишнего шума.

Я пожал плечами. Звучало так, будто я спланировал какую-то изощренную интригу.

— У меня не было цели ее топить. Просто спасал пациента.