Чтение онлайн

– Ты целовалась с Женькой?

– Ну я нет. А вот он как-то поцеловал меня в подъезде.

– Тогда осталось всего одиннадцать.

Комок подкатил к горлу, я вскочила и выбежала на улицу под дождь. Закрыла глаза, чтобы не видеть этот серый мир и жадно хватала ртом воздух, слизывая дождинки с пересохших губ. Боже мой! Неужели это происходит со мной? Ну почему со мной? Двенадцать мужчин? Двенадцать любовей? Черт побери этого Женьку! Тогда я испытала настоящий шок от осознания того, что этот дурень исчезнет из моей жизни, при этом абсолютно не была в него влюблена. Я вообще не знала, что чувствую к нему, а что было бы, если бы любила? С ума бы сошла от безумной утраты. И такое пережить еще одиннадцать раз? Нет, не хочу умирать столько раз. Пусть лучше сразу меня убьют и закопают здесь в огороде у бабушки. Я не могу быть художником, любить и быть счастливой. Зачем мне вообще эта жизнь?

То, что я узнала, по задумке прабабки, должно было вызвать шок и

вернуть цветной взгляд на мир. Но мир показался мне настолько чёрным, а будущее – беспросветным, что я хотела лишь одного – закрыть глаза и не проснуться. Наверное, всё так и было бы, но что-то снова пошло не так. Под осенним дождём я промокла и жутко замерзла. Подхватила сначала простуду, потом ангину, а потом и воспаление лёгких. Тело пылало огнём, но даже в бреду, мир оставался серым. Даже сны стали сниться чёрно-белые. Несмотря на моё отчаянное желание раствориться в этом мире серых теней, я всё-таки выздоровела. И… стала рисовать. Нет, мой воспаленный мозг не прозрел, и антибиотики не вызвали желание жить. Это всё дед Ваня. Он явился ко мне в больницу с картиной. Это была репродукция на холсте Ван Гога «Телега с чёрным быком».

– Василиса, – дед никогда так официально меня не назвал, – Василиса, послушай старого декоратора. Это самая лучшая картина Ван Гога. Ты видишь, он соединил интенсивный чёрный цвет с белыми ногами вола. Посмотри на телегу, на птиц. Какая здесь уникальная детализация.

– Деда, ты думаешь, я могу стать Ван Гогом? – недоверчиво спросила я.

– Конечно, нет. Чушь какая. Но Ван Гогшей можешь, – засмеялся он и потрепал меня по голове. – Хитрюга моя, лисья мордочка, кто-кто, а ты уж точно обхитришь свою судьбу. Просто рисуй. Запомни, ты единственная на всем белом свете видишь мир со всеми оттенками чёрно-белого. А ведь другим его приходиться придумывать и воображать.

Дед назвал меня Единственной и Неповторимой. Аргумент был весомый. Если декоратор самого красивого здания города считает, что у меня есть потенциал стать Ван Гогшей, то я ею обязательно стану.

Дедушка нашел мне преподавателя, и через полгода я нарисовала свои первые пять картин. Родители были на седьмом небе от счастья. Нет, я не переплюнула Ван Гога, но я так была увлечена рисованием, что забыла про то, что деда Ваня был тринадцатым, что мама перецеловала половину военного училища и что – не дай бог – я неправильно посчитаю своих будущих мужиков, то превращусь во вдову.

Мама даже организовала выставку в Доме Пионеров, а папа добавил к тем картинам еще мои зарисовки с наших книг, увеличенные в несколько раз. Моя первая выставка! Гордость так и распирала. Меня так хвалили гости из Министерства культуры, что я вдруг поняла, что во мне всегда будут видеть мамину дочку и дедушкину внучку. Единственный выход – учиться и учиться, пока я не стану хоть наполовину Ван Гогшей. Кстати, неугомонная моя мамочка сделала потом выставку еще на набережной в День города и продала какому-то мужику мою любимую картину с серым дождливым лесом и уходящим вдаль силуэтом.

Эта история сыграла потом важную роль в выборе моей будущей работы. Я продолжала учиться у лучших художников нашего города и сидеть дома. Единственный, с кем я общалась, был мой названный брат Женька. Он оказался классным парнем. На каждый мой день рождения дарил медведя, а наши встречи начинались с получасового урока по самообороне. Братик, видимо, не оставлял надежду, что когда-нибудь я буду одна гулять вечерами и тогда буду готова постоять за себя. Мне было почти двадцать лет, и я сидела не только дома, но и у родителей на шее. Заказы на чёрно-белые картины не приносили постоянного дохода, а своего «быка» я так и не нарисовала, чтобы продать его за миллионы долларов с аукциона. Встречаться с парнями тоже не было никакого желания. Да и где я должна была их встретить?

– Вася, так дело не пойдёт. Долго ты еще собираешься сидеть в добровольном заточении? – накрыло как-то Женьку, и он взялся меня вызволять. – Сейчас своей Красотуле позвоню, и мы этот вопрос решим.

Он позвонил своей девушке, что-то спросил про какой-то опен и приказал мне переодеться.

– Шорты надеть белые. В них у тебя попа обалденная, – строго сказал он.

– Она у меня и без них обалденная, – проворчала я, открывая шифоньер.

– Боюсь, настолько обалденная, что если выйдешь без них, то даже я не отобью тебя от всех маньяков города, – расхохотался новоявленный брат.

Я укусила его за руку и выставила за дверь.

В тот вечер Женька привел меня на набережную. Так вот что значит опен.. опен эйр. Это танцы под открытым небом. О боже, какая это романтичная красота! Так я попала на самое прекрасное и зажигательное зрелище в моей жизни. Конечно, театральные постановки и концерты – это тоже прекрасно, и они радовали мой слух и чёрно-белое зрение. Но в танце я могла не только увидеть и услышать, но и сама почувствовать эту невероятную энергию. Не сразу. В тот день я даже потанцевала. Меня схватил кавалер, в возрасте таком приличном, и потащил танцевать. Я упиралась и говорила, что ничего не умею.

– Просто чувствуй меня и слушай, – сказал дядя Миша, и я, конечно, оттоптала ему все ноги.

Но дядька не сдавался, и на третьем танце я расслабилась и закрыла глаза. Мелькающие тени отвлекали, а так я … я всё чувствовала, каждое его движение и направление. Это было чудесно, восхитительно и так волнительно. Пальцы впивались в сильные мышцы рук партнера, нос щекотал мужской запах, и я бесконечно наслаждалась движением, музыкой.

Так я полюбила бачату – самый романтический и чувственный танец на свете. Но мне нужна была тренировка, а на уроки нужны были деньги. И тут для меня встал вопрос поиска работы. Я не смогла придумать, где может работать дальтоник, и обратилась за помощью к родителям. Они были откровенно удивлены этим моим желанием, отчего стало еще больше неловко, как будто я инвалид. Неужели они думали, что я до седых волос буду жить с ними и не работать? Папа впервые на моей памяти прямо-таки психанул. Вылетел из комнаты и, вернувшись с моими эскизами на страницах книг, заорал:

– Вася, ты не создана для работы, понимаешь?! – он так тряс перед моим носом рисунками, что у меня начало рябить в глазах.

– Папа, прости, но ты какую ересь несешь? Мам, он же не расскажет сейчас историю о том, что если я пойду работать, то наш род вымрет от очередного проклятия?

– Нина, о чём она? – отец с глубоким недоумением посмотрел на маму.

Та отмахнулась от него и строго глянула на меня. Не получив ответа, папа опять начал гнуть своё:

– Вася, ты ведь можешь рисовать. Зачем? Зачем тебе заниматься ещё чем-то?

Я не могла обвинить отца в издевательстве над моими мечтами. Кому нужна эта моя мазня. Я не Ван Гогша. Ну не вышел из меня гений. Селяви. Мама нервно постучала ногтями по столу, выхватила из папиных рук рисунки и вдруг губы её растянулись в улыбку. Она победно вытянула руку вверх и воскликнула:

– Твой папа – гений! – и она кинулась его целовать.

Ой, мамочки! Они на пару у меня сбрендили. И что я такого им сказала, что у них ум за разум зашел. Я прижалась к стенке и тихонько поползла из комнаты, точно боясь, что сумасшедший вирус и меня зацепит.