Чтение онлайн

– Никто, кроме твоего Хемингуэя разве что. – Вот теперь Кирилл был действительно раздражён. Зол даже. – Эгоистка ты чертова, вот кто! – Мария-Антуанетта громко ахнула. При одном взгляде на неё казалось, что она вот-вот выдаст что-то дикое. «Следите за языком, молодые люди», например… Нариман и его невеста переглянулись, затем посмотрели на меня. Образовавшаяся на секунду тишина тут же треснула под Кирилловым: – Ты думаешь только о себе. Да даже не о себе, а о несправедливости, которая на тебя свалилась!

– Вот значит как? – голос Дианы звучал так, словно её обвиняли во всех смертных грехах. – Все это время ты думал, что я сижу и лелею себя, как второсортный лирицист из романов нулевых? Так, что-ли? Сейчас соберусь и открою свой литературный клуб.

– А это не так по-твоему? Просыпаешься – нет настроения, весь день ходишь из угла в угол, как пришибленная. Засыпаешь – тоже кислая.

Диана громко и возмущенно затянула в легкие воздух, тот засвистел.

– Неотесанное, грубое бревно! – гаркнула она, избивая Кирилла каждым словом. – Ненавижу!

Я видел как Кирилл тычет то себе в грудь, то в сторону Дианы, прорисовывая нить и связывая их своим указательным пальцем; как вторая вытирает неустанно мокнущие глаза и то и дело уворачивается от обвинений. Они слишком часто сглаживали углы. Если быть с ними знакомым, а я как раз был, то можно подумать: они все это время двигались к конфликту, способному разрубить этот тугой узел.

– Ты ненавидишь не меня, а себя! – его интонация плясала и рвалась в стороны. – Кого не бросали, кому только не повезло в любви? Об меня знаешь сколько раз ноги вытирали? Ничего же. Я себя не предаю… и тебя тоже.

– Меня не бросали! У нас просто…

– Да бросили тебя, Диана, очнись ты уже! Бросили!

Вот и всё. Он сказал то, что не мог сказать долгие два года. Оно вырвалось само, не желая больше сидеть в заточении.

– У нас просто не сложилось, были обстоятельства, – повторила она, но уже на автомате. Было очевидно – она не верит в это. Больше не верит. Но Кириллу по-прежнему больно это слышать.

– Какие обстоятельства, Диана? Любви их просто не видит, – он помедлил, здесь это было необходимо. Каждая пауза имела своё значение. – Любовь – это несмотря ни на что, любовь – это через всё, что угодно.

Мой мальчик. Мне всегда нравилось, как люди умеют удивлять. Это поражает: вот вроде повидал уже многое, познал, привык, но неизменно найдётся тот, кто выкинет самый доселе необычный номер. Вот такие люди – полны самых разных сюрпризов. По природе своей ведь до очевидного простые существа: складывают пакеты в пакет, высовывают одну ногу из-под одеяла, отторгают развитый маркетинг, а потом строят палатки у дверей «Яблочного» завода.

Воспользовавшись случаем, Нариман выглянул из кухни – его голова висела в проеме. Жуткое зрелище. Жутким оно было ещё оттого, что эта голова заговорила:

– Я всё понимаю, правда, но и вы нас поймите.

Тоже мне друг.

Стоял стойкий запах зимнего вечера. Стремительно моросил снег, но от этого будто даже становилось теплее. Так бывает после зимних праздников. Какое-то время мы шли молча, ловя шапками и плечами комья снежинок, но позже Диана замедлилась, а затем и вовсе остановился у замерзшего пруда. По нему вдалеке бегали краснопузые снегири.

– Ты серьезно так думал все это время? – спросила она у пруда, но ответил Кирилл.

– Абсолютно.

Диана в этой дутиковой куртке была похожа на пухлый японский десерт, а Кирилл в своей светлой дубленке больше смахивал на большую ложку к нему. Наверное, такие аналогии всплывали в голове из-за подступающего голода.

– Если тебе холодно, – он посмотрел в сторону дома – идти было прилично, – можем зайти в кофейню или заказать такси.

Диана повторно завязала на шее шарф, холод ее, казалось, совсем не беспокоил:

– С машиной что?

– Хана машине… – произнёс Кирилл, но тут же одумался и тряхнул головой. – То есть, как жаль, что аккумулятор оказался разряжен.

– М-да, жаль, – сказала Диана расстроенно. – Но мне и так хорошо. Давай пройдемся, а если замёрзнем, закажем такси.

– Я прочёл Хемингуэя твоего… Этот рассказ распиаренный: трагедия в четырёх словах. Конечно, я прочёл не только это. Как же там было, – Кирилл щёлкнул пальцами в воздухе, это тоже своего рода слово-паразит. Точнее даже – щелчок-паразит. – «Продаются детские ботиночки. Неношеные». Вдруг их просто не стали носить. Лишняя драма, – возмутился он. – Обычно когда такие вещи пишутся, ты думаешь: должен же быть смысл и додумываешь его уже из необходимости, но тут дело только в точке зрения.

Кирилл улыбнулся. Читать Хемингуэя ему было к лицу.

– Лишняя, – согласилась Диана с лёгкостью. Она была сама на себя не похожа и на Кирилла смотрела как-то иначе. – Наверное, иногда люди просто хотят немного выбить себя из равновесия. Знаешь, после твоей реплики меня поразила мысль. – на Диану падал отчётливый столб света, в нем же искрились снежинки. Так каждое сказанное ей слово несло свой особый, сакральный смысл. – «Жаль, мне больше не пятнадцать». Представляю, какой эффект она смогла оказать на меня тогда: и трепет, и взмокшие ладони. Кто знает, может, у меня бы даже отнялся дар речи. Но никто тогда мне такого не говорил. Лишь потом я поняла, что дело не в твоих словах, а в том, что они действительно заставили меня вспомнить себя очень раннюю.

– Давай съездим в музей Хемингуэя на Кубу? – спросил Кирилл.

– Не хочу на Кубу, да и к Хемингуэю тоже, он слишком часто искал любви, но отказывался от неё, стоило ее поднести.

Кириллу ведь необязательно быть похожим на Карима. Карим – призрак прошлого, чему-то Диану да научивший, как минимум тому, что сердце ещё не зачерствело и ещё способно нежно трепетать; что романтик в ней ещё имеет право стать счастливым. Кирилл – это Кирилл. Неотесанный, но неотразимый. Родной. Выбравший её, Диану с непростым характером, среди миллиардов.

Так мы и стояли втроем: Диана, Кирилл да я, их верный пёс, который, к тому же, уже изрядно проголодался. Только… ни в коем случае нельзя признаваться, что я их понимаю, а то ещё, того глядишь, заставят постоянно их мирить и успокаивать.

Амаль долгое время не могла признаться себе, что использовала его. Одно неуместное, лишённое фантазии оправдание вставало за другим, яро пытаясь доказать презумпцию ее невиновности.

Сидя теперь за рулём своего автомобиля, с бьющими по лобовому стеклу каплями дождя и бегающими по нему же дворниками Амаль наконец поняла: виновата.