Ленинград действует. Книга 3
Шрифт:
«Пожалста, Клава!»
Приходит вечер. Уже стемнело. Приходит легковая машина, выходят два офицера с машины. Мне страшно. Я говорю: «Катюша! Ничего, что я здесь у вас? Ничего они мне не скажут?»
«Да брось ты, Клава! Я тебя сейчас познакомлю, как двоюродную сестру, они будут довольны!»
Все же у меня сердце не успокоилось. Может быть, она хочет предать меня? А пистолет — в валенке, завернут в тряпочке и лежит за голенищем. Маленький!
«Брось ты, не волнуйся!»
«Пропуска-то ведь нет сюда!»
Она: «Люди ездят со Славковичевского района и часто ночуют у нас».
«А вы пускаете ночевать-то?»
«Ночуют! Не бойся, ничего не будет!»
Этим так я успокоилась. Хоть не совсем, но личность держала веселую. Но на сердце было, конечно…
Входят они в комнату. Здороваются с нами. Молодые, красивые. Ну, думаю, как мне обратиться, чтобы выходка моя не видна была партизанская, а — простой такой, тихонькой… Поздоровались они с нами. Они по-русски говорят неплохо. Слова некоторые говорят замечательно. Она говорит по-немецки: «Сестра моя, двоюродная, со Славковичей!..»
Они: «Очень приятно! Как далеко она ехала!»
«А я ее призвала к себе, чтоб она приехала в гости».
«Ну и хорошо! — говорят. — Какая веселая у тебя сестренка, молодая еще!
«Пойдемте в комнату, — говорит Катюша, — в другую!»
Я сижу, конечно, на месте.
Она: «Пойдемте, Клава, пойдемте, там патефон есть у меня. Поиграем!»
Входим в комнату. Они раздеваются, конечно, офицеры, — в шинелях, с погонами, одеты чисто. Обращаются так вежливо со мной. Я тоже, — даю стул, ухаживаю. Завели патефон. А у меня было двенадцать штук пластинок немецких с собой, привезла. Фокстроты там, танцы… Я говорю: «Знаете что? У меня есть пластинки, двенадцать штук! И замечательные пластинки! Немецкие!»
«Да?»
«Да!»
Вытягиваю пластинки из мешочка, подаю немцам — офицерам, конечно.
«Ух, — говорят, — какие хорошие! Вот, потанцуем теперь-то!»
Начали играть. Берет офицер Катюшку танцевать. Приглашает меня тоже офицер танцевать. Пожалуйста, иду танцевать. Но сердце никак не может терпеть. Колотится, и даже я не хочу, но так у меня трясутся руки! Я злюся. И такая у меня краска в лице, прямо не знамо что! Но все равно, держу себя, чтобы мне не выдаться. Думаю: а что, как заметят у меня пистолет-то в валенке?
Потанцевали, сели, сажают меня на диван. И благодарят меня: спасибо, что потанцевала! Я: «Пожалста, пожалста!»
Сидит офицер и говорит: «Давно вы приехали?»
«Сегодня только!»
«Поздно вы приехали?»
«Часа в четыре».
«Устали, наверно?»
«Да, конечно, устала!»
«Ну как там у вас, партизан не слышно?»
«Нет, не слышно. У нас нет партизан. Спокойно».
«Да, проклятые партизаны!» — говорит.
«Да, действительно, бандиты! Интересует меня, почему это партизаны по лесам живут, как говорят у нас?»
Он: «Они воевать не хотят, они скрываются… И делают только вред населению, ограбают!»
Я: «Да, бандиты хорошие! Но вы-то их всех переловите, если появятся!»
«О, конечно, всех!»
И на этом так закончилось. Заводим опять пластинку и начинаем опять танцевать. Потанцевали, и вынимает шеколад офицер. Угощает шеколадом. Хотя невольно так берешь, но берешь, как с радостью и с улыбкой, как будто его любишь или уважаешь… Ай, батюшки!
«Когда, — говорит, — домой вы поедете?»
«Я поеду, наверное, завтра!»
«А поживите здесь, погостите!»
«Да я не знаю, так ведь и страшно проживать, заберут еще»!
«Ну что еще скажете! Катюшка нам всем знакомая, и проживете два, то три дня, ничего не значит!» (Но для меня это было важно! Для меня не только медикаменты, но даже нужен был и шнапс, и сведения собрать, и какие настроения населения немножко так примениться!)
Офицеры ушли. Переночевала ночь.
Эта Катюша говорит мне: «Пойдем, Клава, в парикмахерскую? Сделаем прическу шестимесячную. Хочешь? У нас есть!»
«О, Катюшка, я только хотела этого давно, пойдем, деньги у меня есть!»
Приходим в парикмахерскую с ней. Но прически там немецкие делают, не так, как у нас, по-русски-то. Я говорю: «Вы мне не делайте так! Мне так не пойдет! А делайте вот так — прическу на правый бок, как у нас в Ленинграде делали».
«Почему! Хорошо немецкую прическу! Сейчас она в моде!»
«Правильно, хорошая прическа, но она мне не идет. Я хочу так, лучше для меня!»
Она мне и сделала так, как я хотела. Вышли из парикмахерской, я Катюше и говорю: «Пойдемте пройдемся, дома-то делать нечего!»
Пошли к аэродрому, узнала там все, какое там у них укрепление, какие у них там оружия (я-то гляжу, вглядываюсь). Сколько самолетов на аэродроме, гляжу. Никто не останавливает. Говорю: «Катюша, пройдем по Пскову!»
«Пойдем, пойдем!»
Иду и у нее спрашиваю, у Кати: «Катенька, а много здесь войск, в Пскове, не знаешь? Мне кажется, что очень много, смотри: все немцы, немцы и немцы?»
«Нет, — говорит, — их немного. Недавно пришел эшелон, Клава, и много солдат в нем скованных привезли. Отказались воевать!»
«А почему, Катя?»
«А потому, что им надоело. «Не нужно воевать, не будем, и все!» Отказались!»
«А почему они отказались? Неужели русские так крепко бьют?»
«А Сталинград ведь сдали! — говорит. — Сколько там погибло людей!.. И какие были печальные, как наши Сталинград взяли! Все офицеры были сердитые такие. И вот что-то такое вышло с этими солдатами, и не знаю, куда их дели! Ну, главное то, что полный эшелон, и все — руки назад и скованные!»
«А как думаешь, Катенька, вернутся наши красные или нет?»
«А, — говорит, — не знаю. А ты как думаешь?»
«А я думаю так, что вернутся!»
«Да что ты? — говорит. — А почему ты так думаешь?»
«А что-то у меня такое чувство, что вернутся!»
«Ой, не дай бог, Клава! Ведь со мной будет расправа!»
«Ну да, будет расправа! Кто про тебя скажет? А ты молчи, не говори никому!»
«Вот еще, не говори! Как только придут, им сразу все расскажут!»
«Ну, если расскажут, тогда придется расплатиться. Это все напрасно говорим мы, — не вернутся, Катя!»