Ленинград действует. Книга 3
Шрифт:
«Черт их знает! Что-то такое обиваться стала армия наша!»
«А что? Разве заметно что в городе?»
«Конечно! Отправляются и очень часто прибывают и быстро убывают. А раньше если прибудут, долго находятся в городе. Теперь, если прибудут, очень мало остаются!»
На этом я закончила у нее спрашивать пока.
«Знаешь что, Катя? Как бы нам шнапсу достать!»
«О, хоть двадцать литров! Скажу (назвала его по имени, офицера-то), который вчера был, и просто привезет!»
«Ну хорошо, а что мне ему заплатить?»
«А пойдем на базар, купим куру или петуха за двести рублей, и дадим ему куру, и больше ничего ему не надо, он все отдаст за куру!»
Пошли на базар, купили петуна мы ему, куры не нашли. Заплатили двести рублей, петун такой красивый, беленький, гребень такой большой, красный. Замечательный петушок!
Несу петуна, домой идем. Встречаются нам немцы по дороге. И все моего петуна потрогают, то за гребешок, то за шейку. Но мне серьезно нельзя держать себя, я все улыбаюсь, они с таким восторгом отходят, тоже улыбаются.
Принесли мы петуна домой. В четыре часа приезжают опять они на машине.
«Что же, Катюша, ты подашь ему петуна, что ли?»
«Нет, Клава, подай ты! А я его попрошу, чтоб он шнапса достал».
Приходят они к нам в комнату, сели, начинают разговаривать! Много разговаривали. Я говорю: «Вы знаете что? Я сегодня купила петуна! Такой красивый петушок! Какой у него гребешок замечательный! Какие у него бородка, глазки! Хотите, покажу?»
«А ну-ка, ну-ка, покажи покупок!»
Приношу.
«Ах какой красивый! Замечательный!»
«Понравился он вам?!»
«Конечно! Гут, гут, гут!..»
«Раз вам так понравился, я могу вам преподнести его!»
«Никс, никс! Что вы!»
«Возьмите, возьмите от меня подарок!»
Они, конечно, взяли; видно, что хотят взять!
А Катя: «Шнапса, шнапса ей!»
Они: «Йо, йо, йо! йо, йо!» Значит: «Да, да!»
Посидели, ушли. Настала ночь. Мысли у меня в голове разные, чтобы мне узнать точные все сведения. Мне же важно, сколько бойцов, важно — вооруженные силы, все!
«Катюша, завтра пораньше разбуди меня!»
(Хотя и не спится.)
«Хорошо, разбужу!»
Разбудила, часов восемь утра; сама: «Я пойду, Клава, на базар!»
«Ну хорошо, сходи, я тут по улице пошатаюсь, пройдусь…»
Пошла и весь город я выходила. Сколько гаражей, где машины у них стоят, я все сосчитала. Сколько где зениток, какие вышки…
Город я знала. И в то время мысли, как кто предсказывает! Куда нужно иду. Весело, глазки строишь!
Я проходила до двенадцати часов дня. Прихожу домой, даже устала, вся упрела я: и все так спешила, будто бы на работу шла! Прихожу, Катюша дома.
«Клава, вот четыре литра принес офицер шнапса!»
«Большое спасибо! Сколько мне нужно уплатить? Вот, у меня две тысячи здесь есть. Но ведь, наверно, мало будет?»
«Не знаю. Им же тоже не за деньги достается! Он же продуктами заведует, он стащит оттуда, и все!»
«Ну как же, Катюша! Неудобно! Все ж человек старается, хороший. Надо!»
«А вот придет — предложишь, конечно!»
В четыре часа дня они опять приехали. Опять поздоровались и сели. Я вынимаю деньги, отдаю за шнапс и благодарю.
Они: «Не надо, не надо, что вы!»
«Возьмите, возьмите, большое спасибо, благодарю!»
«Деньги не нужны, а вы продайте мне пластинки! Здесь все патефон русь и пластинки — русь, я мало понимаю по-русски!»
«Пожалуйста! Вот двенадцать штук! Вам нравятся? Возьмите! И возьмите деньги!»
«Нет, нет, не надо. Пластинки возьмем, а деньги — никс».
Вынимают они шеколад две коробки и дают шеколад. Конечно, не естся, не пьется, ничего не по мне, потому что сидишь с врагом, переживаний сколько! И пусть бы сидел простой человек, а ведь сидит партизанка, и это задевает по-партизански! Сидишь, регулируешь: эх, и шлепнула бы сейчас, честное слово!
Поиграли они на пластинках. Я говорю: «Я завтра уезжаю домой! До свиданья!»
А у самой впечатление такое: «А как же я через Череху пройду?»
Катя: «Клава! Мы тебя проводим!»
«Это было бы для меня неплохо, я бы очень была довольна, если б проводили».
Говорит она ему по-немецки: «Приезжай завтра часов в восемь утра, и мы Клаву отвезем на машине!»
Он: «Йо, йо! Да, да!»
И так она пошла его проводить, этого офицера, Катя. И второй с ней. И вдруг эта Катя вернулась: «Офицер хочет с тобой познакомиться и желает, чтоб ты проводила его!»
Мне так в краску бросило, я не могу прямо! Ну как мне отказать? Невозможно! Справилась все же, пошла проводить. Подошли к их казарме. Он мне говорит: «Клавушка, мы завтра на машине приедем, проводим тебя далеко! Мы поедем…» (километров пятнадцать от Пскова, называет деревню).
Сердце злится невозможно, хоть они и относятся так хорошо. Эх, думаю, как вынула б я сейчас пистолет с валенка, вот бы у меня поскакали!
Обратно они нас довели до нашего дома, и мы сказали: «Нах хаус — мы идем спать!»
Они: «До свиданья, спокойной ночи!»
Вежливо себя ведут, за руку так крепко вел под ручку!
Прошла ночка. На самом деле, приезжают в восемь часов утра. И главное, у меня мешок-то большой: там и ваты, и лекарства, и шнапс тут. А вид у меня такой: немецкие бусы, красивый стеклярус, сережки купила она мне в подарок, купила перстенек. Поднимаю мешок, — мешок-то большой. Думаю: как бы вынести?
Я только подошла, они: «Давай, давай, я поднесу!»
Раз — мой мешок и понесли, и распрощались мы тут с хозяевами, и — в машину. Положили мешок, посадили нас и пятнадцать километров провезли меня.
И в той деревне — полицейские, гарнизон большой. Думаю: как высадят меня с машины, так все равно тут документы спрашивать будут (все же у меня сердце беспокоится!). Ну как я выеду? И главное, там есть знакомые, и знают, что я — в партизанах! Вот, думаю, тут-то я засыплюсь тогда! Я говорю: «Катя, чтоб они провезли меня за деревню! Потому что полицейские отберут у меня все!»
Она говорит по-немецки: «…А то полицейские ее тут разграбят!»
Они провезли за деревню, сошли с машины, беру я мешок, мешок тяжелый.