Чтение онлайн

25 марта 1942 года.

Оттепель… Пробитая осколками крыша дала течь… В комнате группы «потоп», валится штукатурка. В городе лужи, грязь… Затопляются подвалы.

Сводка. «Ничего существенного».

Идут упорные бои для расшатывания немецких «очагов сопротивления». Апрель — май дадут новые сдвиги.

Днем поехал на кинохронику. Горком просит заняться фильмом о Ленинграде. Просмотрел три с половиной тысячи метров заснятого материала… Есть сильнейшие куски. Довоенный Ленинград, отдельные куски боев, огнеметы, бомбежки, пожары. Особенно сильны эпизоды блокады — застывший город и т. д. Фильм будет сильный. Сроки дают минимальные: пять недель.

Это должен быть фильм острейшего международного звучания — рассказ о героизме Ленинграда, стойкости ленинградцев. Вызов Англии и США: вот как надо драться. Все ваши «жертвы» не идут ни в какое сравнение с жертвами России, Ленинграда…

Сильный шквалистый ветер. Питерская погодка!.. Думаю о том, что Ледовой дороге приходит конец. Город будет снабжаться только по воздуху и по Ладоге — это осложнит борьбу. Правда, армия генерала Федюнинского нажимает, бои в восьми километрах от Любани…

В сводках материалы о том, что японцев, по-видимому, приостанавливают в Бирме и на Новой Гвинее. Пора!

Беседа о фильме. Слушали мои соображения о фильме, о днях осени 1941 года. Коснулись вопроса о сроках, о монтаже… О «пожеланиях» товарища Большакова взять весь ленинградский материал в Москву и там его смонтировать. Как это могут режиссеры, не зная Ленинграда, его борьбы, делать фильм? Говорил я горько…

Поздно ночью ехал по городу — сыро, луна, тучи… Сколько тебе еще биться, терпеть, мой Ленинград?

26 марта 1942 года.

Снежок… В трубу печурки задувает ветер, несет копоть… Обстрел района.

Умер писатель Е. Лаганский. Язвенный или раковый процесс в желудке.

Сильный обстрел днем. Видимо, противник будет стремиться повредить корабли, стоящие на Неве. Еще больше возрастает роль нашей противобатарейной артиллерии.

Вечером сообщили: «29 марта в 14 часов совещание писателей, на нем будет присутствовать армейский комиссар».

Подготовил материалы, отчетность и пр. Меня раздражает, что некоторые люди вынюхивают, нельзя ли ликвидировать группу. Отдаешь все силы делу военно-морской литературы, а чиновники уже хотят все втиснуть в «рамки отдела».

При обстреле сегодня — несколько пробоин у кораблей (осколочные попадания), порваны антенны. Если не подавят батареи противника — корабли пострадают. Больно… Балтийский флот и так в неимоверных условиях…

Усталость.

27 марта 1942 года.

…В 5 часов поехали с С. К. на кинофабрику. Просмотрели до двух тысяч метров пленки. Снова сильные куски: город, Волховский фронт, пленные немцы. Сидели, смотрели, думали, волновались… Много, ох как много пережито! Герои операторы — худые, бледные, истощенные — все засняли, сохранили для истории.

Беседа с коллективом. Сообщил им свои соображения о монтаже: дать сильно сентябрь — момент отпора врагу, дать облик надломленного врага, дать сильный финал. Эти три эпизода требуют доработки, акцента…

На фабрике грязно, запущенно… Люди усталые, небритые, в заношенных полушубках, но работают упорно. Как успеть все закончить к 30 апреля?..

Вечером у товарищей в группе очередные литературно-служебные треволнения: как будет с группой, ее хотят влить во 2-й отдел, некоторых послать в многотиражки и т. д.

Я слушаю, выравниваю линию поведения отдельных товарищей… Все-таки у нас здесь не ССП, не дискуссии — а война.

29 марта 1942 года.

Днем солнечно. После обеда — зенитный огонь. Воют сирены… Летают самолеты, от времени до времени — выстрелы.

Беседовал с лыжником из морского полка. Это высокий симпатичный спортсмен, в серой куртке, с якорем на левом рукаве, в вязаной шапке и трофейных двойных перчатках. Он взял «языка»… Сделали засаду, подпустили на пятнадцать метров восемь немцев — головной дозор. Дали автоматный огонь, раскроили черепа четырем фашистам, остальных подбили. Один немецкий пулеметчик лег за куст. Его окружили. Он бросил пулемет в снег и поднял руки… Немец одет неплохо, из свежих, «весенних»… В показаниях врал. При отходе наши взяли все документы у убитых. Пленного привели в землянку, дали сто граммов водки, щей, сухарей. Нужно успокоить такого «языка», чтобы говорил. Предварительная беседа дает, конечно, минимум, так как наши слабо знают немецкий язык. Немец показал, что у них получают пятьсот граммов хлеба в день, а о расположении своей обороны он врал.

Речь Черчилля… Старик говорит, что если союзники не проявят энергию, умение и т. п., то война будет проиграна. (СССР проявляет умение — добавим мы — в полной мере… Кому же адресует Черчилль свои соображения?!)

Стоит хоть на день-два выключиться из суеты, сконцентрировать мысли на одной теме, и я чувствую себя ровно, хорошо. Внутренне прочен — все эти оргвариации несущественны. (Совещание перенесли на завтра.)

Главное — писательская работа, возможность наблюдений, записей, анализа. Временами я заметно ухожу в области, совсем удаленные от быта. Что ж делать, я не бытовик. Стоило подумать о сценарии, как зашевелились воспоминания: Таллин, поход 28–29 августа, осенние бои, образы бойцов морской пехоты, десанты.

Написал письмо редактору «Правды» — сжато о своих мыслях, настроениях (предвесенних).

Вечером передают по радио стихи Пушкина о Петербурге. Как они волнуют! Вечером же — джазовая музыка… Странно, я так давно не слышал ее… Еще бутылку бы вина, и на час иллюзия мирного вечера…

30 марта 1942 года.

Выспался. Завтрак.

К двенадцати часам сорока пяти минутам — в комнату № 106.

После долгих размышлений писатель победил во мне дисциплинированного военного.

Я готов к бою, к спору за литературу, за балтийское литературное дело против (может быть, даже хороших пубалтовцев) людей, не понимающих сути литературного дела. Слухи, шепотки… В редакции «КБФ» разговоры: «Ну, пора кончать с группами, надо работать вместе», и т. п.

Краткое вступительное слово Рыбакова: «Проработка писателей» (?!). Тяжелая пауза… Начальник Политуправления КБФ Лебедев смущен, просит меня взять слово.

Я говорил, чувствуя, что это дело моей жизни, творчества… Говорил в лоб — о литературе, о писательском праве, говорил смело. А за этим — шквал глубоких, умных, дружных выступлений всех писателей. Я редко видел в писательской среде такую внутреннюю силу и единство. Это шел бой за литературную жизнь, за литературную среду Балтийского флота.