Чтение онлайн

А рядом мелкие люди за вермишель выменивали для своей «квартирки» мебель у голодающих товарищей…

Вечер, сидим без света. Кровавый закат… Пока тихо… Крон, Штейн, Азаров рассказывают о своих осенних впечатлениях 1941 года…

Я вспомнил о том, как грустил Иоганн Зельцер, будто чуял свою гибель.

Работу по фильму продолжать отказался — на уступки и компромиссы не пойду.

Из морских бригад моряков списывают обратно на корабли. Признак как будто хороший.

19 апреля 1942 года.

Солнечно, совсем тихо…

Письмо из Красноярска, от Петра Попова[35], — такое родное, душевное. Сразу же написал ему ответ.

…В городе новые необходимые строгости с пропусками. Все документы визируются заново.

Читаю историю Ленинграда.

С 10 апреля не имеем центральных газет. Ждем, когда подсохнут аэродромы.

К шести часам поехал на радиоузел. Весенний малолюдный город. Против бывшего кадетского корпуса на Неве — прямо севастопольский бастион: мешки, ограждения, в середине — зенитная батарея. Невский — подсохший…

Прочел по радио свою статью «Балтийцы идут на Запад!». В радиоузле мне дали письма слушателей: просят меня опять вести политбеседы, «как в октябре — ноябре». Надо подготовить майскую беседу.

Пошел пешком по Невскому в «Асторию». Люди счастливы — весна, жмурятся на солнце. Видишь улыбки и в то же время видишь на лицах тяжелейшие следы зимы. Несколько новых плакатов-лубков, афиши о концерте Ленинградского ансамбля красноармейской песни и пляски, о весеннем цикле концертов; объявления магазинов… Признаки упорной жизни, быта и труда. Взгляды проходящих женщин веселые, потаенные, вызывающие и ни к чему не обязывающие. Кое-где уже блестят трамвайные рельсы, катят автомобили, иногда совсем «мирные». Бывают и «трофейные». Запахи бензина, асфальта, тепла — почти парижские дуновения. Еще немного ландышей и фиалок — и иллюзия будет законченной. В Париже я вспоминал свой Ленинград — в этих городах есть нечто неуловимо общее…

По радио передают концерт. Многие на улицах слушают его на ходу или по-южному, у подъездов. Прежней густой суеты, вечного бега толпы нет и в помине. Промчался грузовик с бойцами, они задорно, горласто поют. Этого я не слышал с августа — последнюю песню бойцов я слышал в Минной гавани Таллина, когда отряды с кораблей шли в бой. Осенью в Ленинграде не пели. Были картины такого утомления, что холодела душа.

Вспоминаю, как добровольцы отходили от больницы Форелля[36] — хмурые, растерянные… Что это было? Ведь почти мгновенно — те же части вновь бились, но уже насмерть, и первые остановили врага… Немцы испугались четырехмиллионного Ленинграда!

Иду и гляжу на старину города: Аничков, Пажеский корпус, костел Екатерины, почерневший деламотовский[37] Гостиный двор, Казанский собор… И Петербург поры капитализма: дом Мертенса, дома на Морской, немецкое посольство, «Астория»…

Из военных новостей. Противник как будто концентрирует силы в районе Пушкина… К штурму или для борьбы с ударными группами генералов Федюнинского и Мерецкова?

Наши готовятся. Части заняли исходные рубежи… Пришло пополнение. У одного бородача — четыре Георгиевских креста под шинелью (!). Объяснил:

— Я не царя защищал, а Россию…

Все жадно ждут вестей о событиях, перспективах, о втором фронте…

В армию прибыл уполномоченный Ставки товарищ Ворошилов. Смело, упрямо идет вперед. Прямым попаданием был разбит его блиндаж, бомбой — дом, где он останавливался. Но оба раза товарищ Ворошилов куда-то выезжал, и дело обошлось.

20 апреля 1942 года.

Солнечно. Читаю историю Ленинграда…

Днем к 3.30 еду в Ленинградское отделение ССП. На Неве местами промоины, у Троицкого моста Нева почти очистилась от льда. На подводных лодках оживленно… Весенние приготовления.

В ЛО ССП собрались в небольшой гостиной. Крошечная эстрада, старый потертый ковер, круглый столик, несколько обитых выцветшей материей кресел. Сегодня литературный вечер Веры Инбер. Она читала несколько стихотворений и три главы поэмы «Пулковский меридиан». Было человек двадцать пять. Я слушал ее чтение в третий раз, — меняется обстановка, меняется и отношение к вещи. Первая глава — с жалобами на бомбежку госпиталя — мелка; современная война идет выше этих «гаагских жалоб». Точка зрения врага нам ясна: в госпитале лежат кадровые военные — командиры и бойцы, целесообразно их уничтожать. Этому «тотальному» подходу фашистов надо противопоставлять не жалобы… Вообще хлипкий подход к грандиозной машине войны негоден…

У Инбер еще не решена политическая, историческая тема… Вещь идет по субъективным, бытово-лирическим путям. Но события потянут автора куда-то дальше, выше… Инбер ищет, сбивается, кое-чего побаивается. О сути войны она не говорит, тему России, славянства не затрагивает, а поэма о современном Ленинграде — это поэма о большой борьбе… После кратких прений я высказал свои соображения.

19 часов. Партийное бюро: план до 1 мая…

Ждем первомайских лозунгов, материалов и парада 1 мая…

После бюро сидели и говорили о войне.

Я рассказывал о Первой мировой войне, о кризисах лета 1918 года, о Версальском мире, о Европе. Очень внимательно слушали: у всех напряженный интерес к военно-политической проблематике.

Вечером — шквальный обстрел. Света не дали…

24 апреля 1942 года.

С утра в городе оживление… Майские продовольственные выдачи (вплоть до пол-литра водки).

В час дня поехал на Рузовскую, 12, в казармы, где находится пополнение для флота. Прохладно, солнечно. Воздушная тревога… Начался налет и артиллерийский обстрел. Близко рвались снаряды, стучали осколки… «Все в подвалы!» Я наблюдал из штабного помещения, как с воем упал подбитый фашистский самолет за Обводным каналом, — летчик спускался на парашюте. Парашют стал сморщиваться, видимо, его прострелили, и летчик быстро падал… Все это произошло в несколько секунд, потом — дым на месте упавшего самолета…

Обстрел и налет длились более часа. Близко от нас загорелся дом. После отбоя я сделал доклад — «Задачи балтийцев на 1942 год». Выступал прямо, минутами резко — против ряда отрицательных явлений в частях. Было человек четыреста моряков (кадровые и из запаса). Слушали очень внимательно, реагировали горячо. Все в армейском, разношерстные, еще нет собранности, есть отлынивающие от дела. Знакомая картина тыловых казарм… Но в массе все стремятся на фронт.

Еду обратно. На 11-й линии — груды стекла, воронки на мостовой, выбоины в стене. Почти все стекла в нашем здании вылетели. Разбомбили штаб и Политуправление КБФ. Стоят часовые. Краснофлотцы сгребают груды штукатурки и битого стекла… Некоторая нервозность… Есть жертвы. В трех-четырех этажах — разрушения. У нас в комнатах выбиты все окна и вырваны оконные рамы. Идет уборка. В суматохе украли продукты из сумки Пронина[38]. На полу валяется штукатурка и осколки стекол. Зашел Н. Браун. Я сказал ему: «Весна, выставляется первая рама…» Тянет прохладой. С. К. успела собрать и вынести документы и рукописи — держалась молодцом, хотя все ходуном ходило, здание было полно дыма; всех налет застал врасплох — сигнал «Под укрытие» вовремя не дали (?!). Со двора доносится стук: уже чинят, штопают, забивают чем попало окна.

Зашел к заместителю начальника Пубалта Карякину.

«В налете участвовало ПО немецких самолетов, сбито 18… Попадание без пикировки, то есть по данным фашистской разведки, по ориентирам. В здании штаба — четверо убитых и пятнадцать раненых. Видимо, был прицельный удар. Одна бомба рванула в четвертом этаже, ударив по карнизу, в комнате лекторов. Все перевернуто, все в кирпичной пыли».

Ждут, как и в прошлый раз, ночного налета. Наша авиация готовит ответный удар. Но где штаб немецкого флота? Туда надо направить ответный удар!