Чтение онлайн

В зале — Военный совет, товарищи из горкома и несколько сот зрителей: девушки МПВО, моряки и пр.

В 7.05 начался спектакль (генеральная репетиция). Играли несколько связанно. Волновались. Реакции в зрительном зале — непрерывные, особенно в третьем акте. В конце, на аплодисменты, давали одиннадцать раз занавес. Я пробовал (во время спектакля) объективно понять и оценить работу свою и театра… Подходили, жали руку. Председатель Ленинградского управления Комитета по делам искусств товарищ Загурский поздравил и пригласил к себе на обсуждение спектакля 24 ноября в 5 часов дня.

Все разошлись…

Совершенно неожиданно подбегает бледный Пергамент:

— Член Военного совета считает, что спектакль не вышел. И, как он сказал, «крепко не вышел»…

Едем домой с неприятным чувством удивления… Столько вложено сил!

Поздно вечером звонок — контр-адмирал Смирнов: «Жду вас завтра для беседы…»

24 ноября 1943 года.

Продумываю спектакль. Некоторые актеры «не вытянули». Но в целом спектакль масштабный, острый, и никто в противном меня не убедит.

В 2 часа дня — беседа с начальником Пубалта. В 3. 30 совещание в Военном совете.

Основные замечания: явный перевес отрицательных персонажей, образ комиссара скатился к шаржу, чрезмерна и вообще сомнительна роль князя Белогорского, офицерам не хватает кадрового вида, массовкам — четкости. Словом, замечания — «служебно-строевые». По их мнению, трагические дни сентября 1941 года должны выглядеть на сцене обычно, «чисто»… Откровенный показ тягот, травм, трудностей и их преодоление режет глаз и ухо. Может быть, это с точки зрения 1943 года и понятно… Может быть, вполне понятно (?). Я молча все выслушал, записал…

В 5 часов — на третью беседу — в Ленинградское управление Комитета по делам искусств. Интересный и содержательный анализ пьесы и спектакля: об остроте и силе пьесы, образов; о смелых решениях режиссера и художника; о находках и т. д. Несколько критических замечаний: опять об отрицательных фигурах, о комиссаре, о Белогорском — бывшем белом офицере и т. д. Взял слово товарищ Загурский:

— Спектакль большого масштаба, общественного пафоса, романтической краски, выдумки, культуры. Волнует, испытываешь большое уважение к коллективу, создавшему этот спектакль…

Его прерывает телефонный звонок… Несколько удивленных реплик. Пауза… И Загурский смущенно говорит:

— Товарищ Вишневский, видимо, спектакль придется отложить, нужны значительные доработки…

Я не привожу всех подробностей. Точная запись этого дня и трех обсуждений останется в папке «О пьесе «У стен Ленинграда»[148].

Наплывают воспоминания прошлых премьер 1930–1933 годов: трудности, муки, бои, дискуссии. Сейчас я воспринимаю все это спокойнее, привычнее. Но больно, очень больно…

Усталость…

В Пубалте, на партсобрании. Некоторые, развивая темы задач дня, уже прорабатывают наш спектакль: «Пьесу не нужно было ставить…» и т. п. Выслуживающиеся крикуны! Им дал отпор начальник Пубалта:

— А где вы были до этого? Пьеса три-четыре месяца лежала у нас. В ней было, есть и останется много хорошего. (Молчат… Людская мелочь!)

Вечером у С. К. Сидим усталые, разбираемся в потоке отзывов, замечаний, пожеланий, требований и т. д…

Напряженно думаю об общих задачах литературы, о трудностях работы писателя и о том, как практически решить мне судьбу данного спектакля. Его во что бы то ни стало надо довести до массового зрителя. Видимо, сейчас по обстановке нужен не философский спор, не трагический рисунок, а просто ударный, агитационный посыл. Я это понимаю, но мне казалось, что и на этот раз я писал «оптимистическую» трагедию…

Думаю весь вечер, ночь. Надо сохранить эту работу — первую большую пьесу об обороне Ленинграда, — пусть переделки, доработки… А этот вариант останется для будущего.

Не спится…

Читаю дневник Ширера (американского корреспондента в Германии в 1939–1940 годах). Очень интересная вещь, но отвлечься не мог. Все время — вторым планом — мысли о спектакле. Работать, вперед! Никакие психологические, литературные и служебные «окружения» не смогут меня ослабить и не ослабят. И не то еще переживал!

Общественный шум вокруг спектакля большой. Было много звонков: «Говорят, интересный спектакль». — «Когда премьера?» и т. д. Шофер Пубалта сказал моему: «Комиссар в театре на «о» говорит, как наше начальство, — вот из-за этого-то и спектакль сняли…» (Чудак!)

Всякого рода слухи, отклики… А я думаю и думаю о пьесе.

25 ноября 1943 года.

С утра (скрепя сердце) написал план доделок и поправок к спектаклю. Надо, должен!

Днем беседовал с начпубалта товарищем Рыбаковым. Он:

— Переживаю, думаю… Говорил с комфлота, — спектакль решили сохранить, выпустить. Пойдите и вы нам навстречу.

Я сообщил ему о своем решении.

Был в партбюро, заявил протест против возмутившего меня выступления о пьесе (на партсобрании)…

Зашел во 2-й отдел. Хорошо поговорил с Добролюбовым:

— Всеволод Витальевич, садись, дорогой. Не завидую писательской жизни… Вот последние сводки, бюллетени. Читаешь их — вроде все немцы разложились! А они держатся, и даже перешли у Киева в наступление.

Просмотрел иностранные сводки о политико-моральном состоянии германской армии. Да, они не дают полной картины… Видимо, и пленные подыгрывают, говорят кое-что с перепугу. Надо брать их показания с поправкой.

Вечером, по радио. Английская авиация нещадно бомбит Берлин. Тревоги по десять часов подряд…

…Ночь… Работаю над текстом пьесы. Как быть с князем Белогорским? Ведь это подлинный факт из жизни: человек на фронте кровью, геройством вернул себе доверие народа.

26 ноября 1943 года.

Весь день работал… От некоторых, явно обостренных ситуаций, от некоторой резкости приходится отказаться. Я четко поставил себе задачу: флоту, городу, театрам страны дать боевой, заряжающий спектакль. Да, это необходимо! Победная тема 1943–1944 годов сейчас нужнее, чем анализ трагических дней осени 1941 года. Видимо, это действительно так. Об этой осени мы расскажем потом, после войны… Ввел другого комиссара, хоть и жаль мне расставаться с первым. Заставил себя убрать из пьесы Белогорского, так как кромсать этот образ не хочу…