Чтение онлайн

Члены редколлегии трудились добросовестно — каждый в своем профиле: один бился над тем, чтобы половчее закруглить последний, самый важный, по его мнению, абзац великолепного рассказа; второй, притопывая ногой, проверял ритмичную стройность обступивших его ямбов и хореев, затем подстригал и причесывал вихрастые рифмы; третий с жестокой настойчивостью ювелира выскребал из какой-нибудь критической статьи опостылевшие всем обороты со словами «который», «мы должны», «необходимо» и так далее.

Особенно напряженные бдения наступали в последние, предвыпускные дни, когда, бывало, Митя Орехов, лучший рисовальщик школы, уже сделает захватывающе красивую обложку для очередного номера, а Лиза Лучинина, сестра нашего Юрия, машинистка «Заготзерно», по телефону передаст: «Месячный отчет закончили. Освободилась. Тащите вашу рукопись». Тогда неутомимые издатели самоотверженно отказывались от пищи и отдыха, снимали с себя яркие галстуки, расстегивали воротнички и допоздна — до вежливого предупреждения школьного сторожа: «Спать, верно, пора. Закрываю ворота» — спешили округлить не округленные еще абзацы, согласовать несогласованные рифмы и расставить по правилам русской грамматики непослушные знаки препинания.

Заканчивали собирать двенадцатый номер. Все шло вполне благополучно, и легкокрылая «Юность», если не задержи ее Лиза, через несколько дней будет у своих читателей. Главный редактор, просмотрев поступивший материал, с удовольствием откинулся на спинку стула и мысленно представил себе новую книжку.

«Двенадцатая, юбилейная. Самая, пожалуй, удачная книжка… Начали год тому назад, и вот ежемесячно, без перерыва (даже в летние каникулы выпускали), каждого двадцать пятого числа «Юность» отправляется по классам. И сколько же пишущих оказалось в школе! Большинство, конечно, поэты. Пятилетка, соревнование, отличная успеваемость, международная политика… Лирики мало. Стесняются говорить о чувствах. Юрка — тот пишет: и о цветах, и о любви, и о зеленых долах. Но все почему-то прячет, в журнал предлагает только политическое… Хорошо, что с восьмого номера стали печатать на машинке, в трех экземплярах. Два экземпляра пускаем по рукам, один оставляем директору — для выставок, отчетов и для истории вообще…

Раз в эту журнальную историю вмешался райком комсомола и учинил жесточайший разнос. «О чем же вы пишете? Вы посмотрите. Разве в вашем журнале есть что-нибудь о юности, о школе, о Сосновке? Да ничего же такого там нет, — одна мировая революция». Что правда, то правда. Первые три номера сплошь были набиты стихами и рассказами, разоблачавшими шпионов, диверсантов, фашистов и в целом — весь мировой капитализм. Пришлось поворачивать журнал к интересам юности. Пятый номер секретарю райкома уже понравился, и с тех пор он прочитывает «Юность» одним из первых, иногда раньше директора и даже раньше Андрея Платоновича, нашего шефа и наставника…

А двенадцатая книжка в самом деле обещает быть интересной. На первых страницах — отрывок из романа «Второе поколение». По правде сказать, поколения в этом отрывке еще не видно — одни рассуждения о пользе тренировок для лыжников и футболистов; однако же печатаем отрывок из романа. Название должно означать поколение людей, родившихся в годы гражданской войны, — поколение юных энтузиастов тридцатых — сороковых годов, одно из счастливых поколений во всей отечественной истории… Дальше пойдут стихи. Добрая половина журнала рифмованных сочинений: о тракторе, о МОПРе, о колхозе «Пятилетка» и пришкольном саде. «Тихо качаются ветки, осень подкралася в сад…» Не гладко, конечно, ничего не могли поделать с этим корявым «подкралася», зато — чудный пейзаж, первый лирический пейзаж на страницах «Юности»… В разделе «Продолжаем спорить и искать» задиристый Приква (псевдоним Приклонского) с присущим ему щегольством разбирает моральный этюд Пашки Трофимова, напечатанный в предыдущем номере. Этюд назывался «Два слова о банной мочалке» и весь его пафос состоял в утверждении пользы принципиальной товарищеской критики. «Когда собираются в баню, берут с собой мочалку, — подводил итоги своим рассуждениям Пашка. — Почему же забывают о мочалке на ученических собраниях в нашем классе? Или отмывать уже некого?» — «Отмывать, возможно, есть кого, — отвечает ему Приква. — Но почему вы думаете, что для этой благородной цели не годится гигиеническая губка? И мягче, и приятнее, и никаких рубцов на коже не останется». Наш «Комм иль фо» определенно проговорился: аристократическая душа вообще не переносит критики. Придется предложить ему в следующем номере шершавый березовый веник…»

Приятные размышления главного редактора прервал неожиданный приход последнего в тот вечер посетителя.

— Посмотри, пожалуйста, — попросил пришедший и положил на стол рукописный листок.

— Опять со стихами? — спросил недовольно редактор. — Номер уже собран. Завтра сдаем на машинку.

— Тогда, пожалуйста, в следующий.

Редактор пробежал глазами по строчкам стихов, равнодушно бросил:

— Не пойдут.

— Почему? — удивился поэт.

— Не гладко, не выразительно, мало огня, неточная рифма, — судил беспощадно редактор. — К тому же безнадежно старо! Неужели не видишь, нет никаких примет современной колхозной деревни!

Поэт, едва сдерживая хитрую усмешку, сунул раскритикованный листок в боковой карман и тут же направился к выходу. У двери он остановился, подумал и громко, сотрясаясь всей длинной фигурой, захохотал.

— Ты что, с ума свихнулся?

Поэт, продолжая захлебываться смехом, медленно возвратился к столу, уставился шальными глазами на редактора.

— Ну что, милый, с тобой? — спросил удивленный редактор.

— Говоришь, не пойдут?

— Сказал — не пойдут, значит не пойдут. Напиши получше.

— Да я же тебе, дорогой человек, самого Некрасова подсунул, Николая Алексеевича Некрасова. Ну и редактор, ну и голова. Для тебя и Пушкин, наверно, не годится? — И чтобы доконать оторопевшего редактора, коварный поэт на глазах у членов редколлегии извлек из портфеля сиреневую книжечку и раскрыл ее на заложенной странице. — Удостоверься. Н. А. Некрасов, стихи 1867 года.

Поэт давился смехом. Члены редколлегии бросили работу, замерли в изумлении. А редактор в казусный тот миг лихорадочно вспоминал про себя все известные ему ругательства, но подходящего к случаю так и не припомнил. Наконец он овладел собой, схватился за первую пришедшую мысль, спокойно сказал:

— Ты что же думаешь, Некрасов не писал неудачных стихов? Когда-то и он был начинающим. И вообще — зачем нам Некрасов, сообрази.

— Вот именно! Очко в вашу пользу! — воскликнул восхищенный поэт. — И да здравствует «Юность» и ее неподкупный редактор! Всех остальных — Некрасова и Пушкина — на мусорную свалку!

Репутация редактора оказалась подмоченной. Несколько дней только и говорили о его классической промашке. Потом появилась карикатура: отвергнутый Некрасов со страхом взирает на обложку «Юности», а ему внушают: «Не гладко. Не выразительно. Мало огня, старик!..»

Редактором «Юности» был я, поэтом — Лучинин.

Этот короткий декабрьский вечер был безусловно самый памятный. Мы собрались в фойе. Горели все лампы и плафоны, щедро разбрызгивала свет большая стеклянная люстра. По-особенному ярко блестел в этот вечер старинный рояль. Пахло цветами и праздником.

Вместе с нами, учащимися старших классов, собрались преподаватели, товарищи из райкома комсомола, представители роно, делегаты других комсомольских организаций. В положенное время торжественно прозвенел звонок, собравшиеся заняли места, я подошел к столу президиума.

— От имени комитета комсомола вечер-дискуссию о дружбе, товариществе и любви объявляю открытым.

Грохнули аплодисменты. Кто-то невзначай надавил на клавиш рояля — под люстрой рассыпался мелодичный звон.

Главный доклад по теме дискуссии сделала Вероника Семеновна, молодая наша учительница и член бюро райкома комсомола.

Говорила она вдохновенно. Глаза ее горели, грудь дышала неровно, а тонкие руки то быстро перебирали стопку розовых карточек с цитатами, то ласково касались края стола, разглаживали скатерть, то неожиданно сжимались в кулаки и на мгновение взлетали в воздух. Многие были удивлены: не могли поверить сначала, что перед ними хорошо знакомая химичка, строгая и педантичная на уроках, молчаливая и тихая во время перемен и на улице. Оказалось, что кроме химических реакций она знает многое другое и, может быть, лучше, чем в щелочах и кислотах, разбирается в вопросах любви и юношеской дружбы. Я смотрел на нее сбоку и завидовал: так легко и красноречиво я говорить не умел.

Затем, с речью о героях знаменитой книги Николая Островского и романов Эренбурга «День второй» и «Не переводя дыхания» выступил Виктор Приклонский. Он тоже блестяще справился с задачей. В конце выступления, когда излагал свои далеко не бесспорные выводы, он так отчаянно жестикулировал, что чуть не свалил со стола хрупкий стеклянный горшок с красивой японской хризантемой. Во имя безопасности пришлось передвинуть горшок на середину стола. Этот цветок подарила в школу Катя, — было бы жалко, если бы Виктор его уронил.