Чтение онлайн

Вечером, за ужином, почему-то пряча от меня глаза, Клоков нерешительно спросил:

— Ну что там инструктор… что он обнаружил?

— Нашел эпидемию. Повальное заболевание «блокадным кретинизмом».

— Факт остается фактом. Печально, но так, — с подчеркнуто горестным сожалением тут же согласился Антипа.

— Дубравин, знаете вы звезды? Какие знаете? — спросила Виктория, глядя в ночное бездонное небо.

Мы возвращались из Средней Рогатки. Морозило. Впереди маячил силуэт недостроенного здания Дворца Советов. Кругом было тихо, пустынно. Мы провели комсомольское собрание, я сделал доклад. Виктория выступила, и теперь я думал, не повторить ли нам такой же разговор во всех подразделениях полка.

— Какие же звезды вы знаете, Дубравин? Полярную не называйте. Ее безошибочно покажет моя семидесятилетняя бабушка.

Я назвал ей Сириус и Вегу — самые яркие звезды на небе.

— Только всего? Из миллиарда звезд вы знаете лишь две? Ну покажите эти.

Я наугад показал две мерцавшие точки — синюю и белую.

— К Сириусу движется Солнце, вместе с ним подвигаемся и мы.

— Правда?

Затем она сказала:

— Вы были в Кавголове? Я была там позапрошлым летом, пионервожатой. И знаете, чего испугалась? Был вечер, носились лохматые облака, между ними ныряла багровая луна. Я была одна, смотрела на вершину холма — там стояло дерево — и думала. Потом облака исчезли, высыпали звезды, и дерево стало далеким-далеким, будто неземным. Я вспомнила: «Открылась бездна, звезд полна. Звездам числа нет, бездне — дна». Вспомнила и испугалась: «Боже мой, хаос! Необъятный хаос. И никто ведь не знает, что там происходит и куда простираются эти холодные дали. Все куда-то движется, несется… Что же такое человек? Песчинка в этом хаосе. Совершенно ничтожный комочек тепла и хрупкой загадочной жизни. Неужели так уж и нет нигде больше такой вот Земли и такого маленького-маленького человека?» Меня бросило в дрожь, и я ушла к ребятам. А сегодня… сегодня совсем другое ощущение. Словно весь мир у меня на ладони, и я полновластная его хозяйка. Хочу — раздарю по звездочке, хочу — поберегу до конца войны. Скажете, повзрослела? Нет, что-нибудь иное. Человек не так уж беспомощен, правда? После войны начнется другая, очень красивая жизнь… Давайте по-своему назовем вон ту, глазастую, что над Дворцом Советов. Ну, предлагайте. Считаю до трех. Раз… два…

Я немного подумал и сказал:

— Эллирия.

— Чудесно! Как вы нашли такое красивое слово? Имя какой-нибудь богини?

— Не помню.

— А вон ту, зеленую? — Она показала в сторону Автова.

— Эту назовите вы.

— Хорошо. Минуточку. Эль… Уль… Алькавадор. Нравится?

Справа, в глубоком снегу — зданий здесь не было, мы находились за городом, — хрустнул некрупный снаряд. Минуту спустя разорвался второй — влево от шоссе. Третий скользнул вдоль дороги метрах в пятидесяти.

— Укроемся в Дворце? — спросила Виктория.

Мы поспешили к Дворцу, миновали колонны портика, вошли в вестибюль. Здесь завывал неприкаянный ветер, было темно, неуютно и неприятно холодно — холоднее, чем на улице. В стенах и в потолке зияли разнокалиберные дыры: за год на дворец упали десятки снарядов, падали, кажется, и бомбы. Где-то под карнизом блестел уголок бархатного серого неба — там, словно в объективе подзорной трубы, вздрагивала бледная звездочка.

В потемках Виктория взяла мою руку, подняла в сторону этой звезды и шепотом сказала:

— Назовите эту.

Я — тоже почему-то шепотом — немедленно ответил:

— Виктория.

— Честное слово?

Она сжала мою руку и что-то сказала еще, но я не расслышал: вверху, точно над нами, грохнул со скрежетом снаряд. Не отдавая себе отчета, я обхватил Викторию за талию и бросился с ней в сторону. Ее холодная щека на миг прикоснулась к моей, я ощутил дыхание девушки.

Только мы успели отойти, рухнул потолок. Мелкая жесткая пыль посыпалась на плечи. В темноте я наступил на камень, потерял равновесие и, увлекая Викторию, мягко приземлился. Падая, она прижалась ко мне и негромко вскрикнула. Треснуло еще — видимо, в колоннах портика. Я прикрыл Викторию грудью, и в этот момент наши губы встретились. В робкой, пугливой тишине, наступившей за разрывом и шорохом осколков, мы поцеловались.

С минуту лежали неподвижно. Затем она толкнула меня и встала на колени.

— Вы живы, Дубравин?

Я сел с нею рядом.

— Уйдем отсюда. Немедленно. Я не хочу оставаться здесь.

Мы поднялись, молча отряхнулись от пыли, молча вышли.

Снаряд, ударивший в портик, в капитель колонны, был последним. Обстрел прекратился. По-прежнему пощипывал мороз, синели озябшие звезды. Но теперь они — для меня, по крайней мере, — не представляли никакого интереса. Я не мог понять, что произошло и почему язык вдруг отказал мне в службе. Молчала и Виктория.

Когда подошли к шоссе и я протянул ей руку, чтобы помочь перейти воронку, она остановилась. Глянула мне в глаза и тихим голосом спросила:

— У вас есть девушка, Дубравин?

Мне стало ее жалко. Я ответил:

— Есть одна девушка.

— Как ее зовут?

— Валентина. Валя.

— Вы мне ее покажете?

— Она далеко отсюда.

— На Большой земле?

— В Москве.

Она не взяла мою руку. Обойдя воронку, мы вышли на шоссе и молчали до Обводного канала. У Обводного Виктория сказала:

— Уже половина первого. Пожалуй, я не пойду в штаб полка. Проводите меня до ближайшей точки?

Я не спрашивал, зачем ей понадобилось завернуть на точку. Если б попросила, пошел бы вместе с нею.

На углу квартала — до точки оставалось еще далеко — мы остановились.

— Что ж, прощайте, Дубравин. — Глаза ее блестели, голос немного дрожал. — Вы подарили мне звездочку. Спасибо и на этом.

За углом лежали руины сгоревшего дома. Она обогнула их и скрылась из виду.

В ту ночь я не мог с уверенностью думать, любит ли меня Валя. Я давно не получал от нее писем, а ее последние короткие записки удивляли многозначительной недоговоренностью, словно обрывались как раз на самом важном. И все же, когда Виктория спросила, есть ли у меня девушка, я назвал ей Валентину. И этим было сказано все. Слишком много сказано. Я неожиданно почувствовал, что не могу солгать Виктории, и сказал ей правду, может быть, выдуманную, всего лишь мою и только мою, но правду, в которую верил, которой гордился и жил многие месяцы и годы, начиная с ландышевых дней в далекой зеленой Сосновке.

Не могу понять, как это случилось — как одним ударом без мучительных терзаний я разрубил клубок противоречий. Было бы время подумать, очевидно, запутался бы. Ибо сердце отказывалось сделать выбор, а разум, всегда осторожный мой разум, не предлагал никаких решений.

Виктория многими чертами напоминала Валю: такая же независимая, склонная к раздумьям, такая же насмешливо-спокойная. Глаза у них разные: у Вали — теплые, коричневые, у Вики — голубые, обжигающие. Валя, пожалуй, сдержаннее. Если полюбит, то любовь ее будет загадочной и нежной, даже слегка настороженной. Виктория — резче, стремительней, но эта стремительность ей шла.